– У тебя отбирают еду? – спрашиваю я. – Ты поэтому воруешь?
– И поэтому тоже, – Томас шмыгает носом.
– Тогда тебе нужно подружиться с поваром. Крутись у него на глазах, когда нужно вылущить бобы или помешать в кастрюле. Тогда ты больше никогда не останешься голодным.
– А это нельзя съесть? – он пинает ступу и морщится от боли, ушибив пальцы. И снова шмыгает носом.
– Пока нет.
Вместе со ступой Диего принес и пестики, и теперь я даю один Томасу. Он выше его головы.
– Сначала нам нужно обмолотить и провеять рис, очистить его от шелухи. А потом можно будет его приготовить и есть.
– Англичане не едят рис, – высокомерно заявляет он. – Мы, конечно, отобрали его. У твоего бывшего хозяина, этого франта-гранда или как его там. Но сами такое не едим.
От одного упоминания об этом человеке у меня сжимается сердце. Теперь я думаю о нем все реже и реже. И уж совсем не вспоминаю, что часть его растет у меня в животе.
– А большие палки и миску, – он снова пинает ступу, – мы забрали у португальцев в Верде.
Путана ди дио, а англичане вообще хоть что-нибудь делают сами?
– Тогда тебе повезло, – говорю я ему. – Рис вкуснее кукурузы – и даже печенья, из-за которого ты пострадал сегодня утром.
Он не хочет, чтобы ему об этом напоминали, и сжимает пестик, как мушкет.
– Встань прямо, – говорю я ему. – Еще прямее! – Я постукиваю по его тощим ногам булавовидным концом пестика. – Как бы роняй пестик в ступу с высоты, но осторожно. Шевели и перекатывай рис, вот так. Подкручивай в конце. Очистить рис от шелухи и не переломать его – целое искусство.
– А можно я сяду?
– Нет, пестик нужно опускать с высоты, чтобы его вес делал удар сильнее. Так что стой.
Я беру другой пестик, и мы работаем в тишине, по очереди толкая их в каменную ступу. Томас оттопыривает нижнюю губу и сердито переводит взгляд на море за бортом.
– Шевелись, Томас! Или ты хочешь, чтобы я вернула тебя боцману?
Он что-то бурчит себе под нос, но начинает толочь быстрее.
Удары пестика по рису проливаются бальзамом на душу. Это звук дома, раздающийся на рассвете, когда в каждом доме готовят рис. Дети зевают и спрашивают, могут ли они передохнуть, чтобы поесть. Женщины перекрикиваются с галерей домов. Этот ритм успокаивает и Томаса. Его лицо смягчается. Лоб разглаживается, губы перестают кривиться от обиды.
Над нами праздно кружат чайки. Мимо пролетают белые, как хлопковые коробочки, облака. Ветер, ревущий в парусах, заглушает шум корабля – крики и ругань матросов, стук и починку, которые никогда не прекращаются. Это и было моей работой, когда мне было столько лет, сколько сейчас Томасу. На первом корабле.
Тогда я веяла рис, а бабушка готовила. Это стало счастьем для нас обеих. Нас вывели из трюма, раскаленного, как духовка, где люди, прикованные друг к другу цепями, не могли повернуться. Где плакали дети, стонали женщины. А запах в трюме! Мадре де диос, какая вонь! Кадки для справления нужды переполнялись и обливали людей, теснящихся на досках пола. А зловоние мертвых тел, которые на такой жаре начинали разлагаться немедленно! Нас вырвали из этого ада, меня и бабушку, чтобы мы готовили еду.
Она сказала, что я везучая, избранная змеей.
Удача обеспечила нас пищей и свежим воздухом. И водой, избавив от рождающей безумие жажды. Это безумие невозможно познать, пока его не испытаешь. Как будто грезишь наяву. Все члены тела наливаются тяжестью, все конечности, каждый палец, каждая ресничка на глазу. Язык распухает во рту и грозит задушить.
Мы вызывали жалость у матросов, у ног которых спали. Они доставали из карманов своих роб то кусочек солонины, то вяленую рыбку, то свистульку, с которой я могла бы поиграть. Так странно, ведь к таким же людям в трюме жалости они совершенно не испытывали.
Это был небольшой корабль. «Ангел», так он назывался. Я спросила, что такое «ангел», и моряки объяснили. Как дух, подумала я. Приходит за нами, чтобы унести прочь. Он был самым маленьким во флоте – и в этом нам тоже повезло, потому что трюмы больших кораблей, паруса которых мы едва видели на горизонте, были забиты теснее, а матросы обращались с узниками с большей жестокостью, поскольку находились под неусыпным вниманием адмирала. Так нам говорили.
Однако каждый день перед тем, как спуститься в трюм самим, матросы посылали меня вниз с котелком горящей смолы, чтобы обеззаразить воздух. Бабушка плотно завязывала мне рот и нос лоскутом парусины, чтобы я не надышалась вонью и не заболела. Я шагала между людьми, сбившимися в кучи, как звери, прокладывая себе дорогу на ощупь, лишь бы не открывать глаза, и напевая про себя песни, лишь бы не слышать жалобных стонов, не чувствовать рук на моих лодыжках, прикосновением молящих о глотке воды.
Я делала вид, что не знаю этих людей. Что человек у меня под ногами – это не Бала, который научил меня ловить сома корзиной. А престарелая ведьма – не моя дорогая Саба. Возвращаясь к свету и воздуху, я старалась не думать о том, что матросы, в спешке толкающие меня, сбегая по лестнице, творят там, внизу, с девочками не старше меня, совсем еще детьми.
