Человек, несший корзину, был португальцем. Это теперь я узнаю их где угодно по широким штанам и особому покрою шляп из валяной шерсти. Тогда я этого не знала. Корзина была тяжелой, и время от времени он останавливался, чтобы снять ее со спины и передохнуть, поставив ношу на лесную подстилку. Вот почему он сильно отстал от своих товарищей, и вот почему я долго не понимала, что он делает.
С медленно плывущей по реке лодки я наблюдала за ним с возрастающим ужасом. Для чего ему эти руки? Для еды? Может, у португальцев это деликатес, как у нас птичьи крылышки? Я покосилась на англичан, сопровождающих нас на лодке. Все они, молодой капитан и его матросы, были на палубе, отталкиваясь шестами от вязкой илистой грязи речного дна.
Не потому ли они захватили нас, эти люди? Чтобы съесть наши руки – и только? А что они сделают с остальным?
Я спросила у бабушки. Она не знала.
Тогда Саба еще разговаривала. Она крепко обняла меня, прижав к груди. Руки предназначены для колдовства, сказала она, и велела мне не бояться. Скорее всего, их отрубили после смерти, а не у живых. Меня это не успокоило.
За порогами река стала глубже, и лодка начала продвигаться быстрее. Капитан отозвал своих людей от шестов и приказал рубить лианы, свисающие в реку и цеплявшиеся за руль. Еще издали мы увидели впереди себя – и впереди португальца с корзиной рук, – вереницу людей, идущих гуськом. Их было три-четыре десятка, мужчин, женщин и детей. Если они спотыкались, их подгоняли уколами мечей. Когда мы подплыли ближе, то смогли разглядеть железные оковы на шеях мужчин. Краснолицый португалец погнал их быстрее.
Начался сезон дождей, и теперь дождь лил на нас жирными каплями, превращаясь в сплошную стену воды. Глина на берегу раскисла. Люди часто падали. Они изо всех сил пытались подняться, скользя в густой грязи, а когда не могли, португальцы набрасывались на них и били палками или мечами, повернув их плашмя. Иногда упавшие не вставали. Они лежали, не подавая признаков жизни, даже когда их пинали по голове или животу.
Потом я поняла, для чего португалец нес корзину с руками. Он подходил после того, как караван рабов уходил вперед, и, склоняясь над каждым неподвижным телом у себя на пути, наносил один удар блестящим мечом. Каждому упавшему он отрубал кисть руки. Поднимал ее с земли за пальцы и бросал в корзину за спину.
Я обернулась и увидела, что английский капитан тоже смотрит. Его голубая фуражка промокла насквозь, дождевая вода текла по лицу, капая с искривленных от ужаса и отвращения губ.
Рядом бабушка выругалась вполголоса, а вслух сказала:
– Он их считает.
Я посмотрела на нее. Она сидела в своей обычной позе, как девчонка: вытянув ноги вперед и сложив руки на коленях.
– У этого надсмотрщика такой способ подсчета людей, потерянных на марше. По количеству рук в корзине в конце пути.
Как же холодно! Холод витает по кораблю, словно дух, выгоняя из-под палубы тепло, осязаемое как звериный мех. Деревянные части скрипят, остывая. Холод заглушает все неприятные запахи: кислый пот, горькую смолу, смрад гниения, поднимающийся из трюмов.
Так холодно, что дыхание становится видимым, срываясь с губ. Я впервые увидела пар от дыхания, когда Диего зевнул в бледном свете раннего утра, и подумала, что злой дух покидает его тело.
– Это всего лишь мороз! – Он тяжело вздохнул и подул на мои руки, чтобы согреть их.
Туманы, изредка набегавшие, когда мы только двинулись на север, становятся смелее. Теперь они сгущаются и дурно пахнут. От них веет серой и злом, будто они поднимаются от самых врат ада. Вряд ли я раньше видела нечто подобное – они заволакивают все белизной без единого просвета. Воистину, мы плывем в те самые пустые места на карте, которые занимают все внимание генерала в часы бодрствования, когда он сидит, сгорбившись над столом в кают-компании.
Теперь он все чаще остается там ночевать. Он говорит, что я готовлюсь стать христианкой и приму крещение, как только мы прибудем в Англию. Не годится продолжать нашу прежнюю связь. Вот уж о чем я не скорблю! К тому же все случается вовремя. Пока мой живот остается плоским и девичьим. Срок новой жизни во мне не больше восьми недель, но в постели беременность слишком скоро стала бы заметна. А не чувствовать на теле его липких, шарящих рук – да это поистине благословение!
Несмотря на мороз, матросы не оставляют корабельных работ. Плотники чинят палубу и мачты. Мальчишки таскаются за ними следом с ведрами смолы, размазывая ее по свежеструганым доскам.
В каюте я листаю книгу, которую генерал велел мне прочитать: «Книгу мучеников». Страницы из плотной тяжелой бумаги с прожилками, похожими на вены. Бурые, как запекшаяся кровь, чернила. И я снова верю, что книга – живое существо, как представлялось мне в детстве.
Грохот снаружи оглушает: стучат молотки, визжат пилы, трещат костры для смолы. Как нельзя более подходящий фон для ужасов, описанных на этих страницах.
