Линь натягивается, и Диего, дернувшись, наклоняется вперед, пока не выравнивает его, и снова откидывается в тень.
– Кем был этот человек? Кто привел тебя в дурной дом?
– Никто. – Я на мгновение позволяю себе извлечь из тайников памяти образ Мигеля: длинные руки и ноги, с которыми он еще не научился справляться. Взгляд темных глаз, мягкий и любящий, когда он смотрел на меня в рассветных сумерках в ванной комнате дома мастера Саймонса в Мехико.
– И как ты избежала наказания? Вступила в распутную связь с алькальдом?
– В этом не было нужды. Хотя если бы пришлось, я сделала бы это, не задумываясь.
Он смотрит искоса.
– Почему не было нужды?
– Я оговорила себя. Сказала ему, что отреклась от Бога. Если заявляешь об этом публично, они не имеют права тебя наказать, а должны направить в Святую канцелярию для исправления. А разве рабы в Сантьяго так не делают?
– Я был молод, когда уехал оттуда, – хмурится он, – так что не знаю, что делают рабы на Кубе ради спасения. Разве что удирают со всех ног, когда на них спускают охотничьих собак.
– Почему ты решил уехать?
Он не отвечает и сам задает вопрос:
– Что происходит в Святой канцелярии?
– Говоришь, что дьявол овладел твоим языком, отвел глаза, что ты была не в своем уме. Что ты невежественная женщина, не имеющая собственного суждения. И если знаешь правильные молитвы, то можно избежать порки. Произносишь «Патер ностер», «Аве Мария», «Салве регина», «Кредо». И пересказываешь заповеди.
– На латыни?
– Так меня научили монахи.
Я наклоняюсь, чтобы рассмотреть рыбу на крючке. Это дорада, морской карась. Он красивее кабальи и вкуснее. Под водой он переливается, как драгоценности – изумруды, сапфиры, рубины и золото, – а выдернутый из моря, ослепляет еще ярче.
– Потом говоришь, что боишься, если тебя выпорют, снова впасть в богохульство и тем самым погубить душу, а вина за это падет на них.
– И они верят в подобную чепуху?
– Так поступают девушки в Мехико. Но меня судьи приказали продать, чтобы я снова не вернулась к греху.
Вот так Гонсало и купил меня для своих греховных целей, так начались мои странствия на манильских галеонах. Представьте, пятидесятилетний лысеющий мужчина, и я, девушка шестнадцати лет от роду. Когда мужчина всецело владеет женщиной и у нее нет никакого выбора, это много хуже жизни в дурном доме.
Я не хочу думать о Гонсало.
– А в Англии холодно?
– Зимой так холодно, что реки замерзают и по воде можно ходить как по суше. Иногда от мороза птицы замертво падают с неба и убивают человека, идущего по улице.
Похоже, он держит меня за дурочку.
– А ты уверен, что там я не буду рабыней?
Он подтягивает и снимает с крючка рыбу, провернув палец у нее во рту. Некоторое время я смотрю, как она бьется в корзине у меня на коленях, все еще сверкая, как драгоценный камень.
Диего лениво чешет укус на запястье.
– Никто не может быть рабом на английской земле. Но ты все равно будешь… другой. Чужой для них. Ты будешь свободна, но настолько, насколько простирается их добрая воля. Или недоброжелательность – что выпадет. Никогда ты не сможешь забыть, что ты не такая, как они.
Он внимательно смотрит на меня.
– Если примешь их религию, станет легче. Ты сможешь сохранить здесь частичку себя, – он прижимает ладонь к моей груди, точно посередине.
И задерживает на одно биение сердца дольше, чем нужно; пальцы обжигают кожу, как раскаленные угли.
В корзине дорада хлопает плавниками и вертится в поисках воды. Рыба переливается от серебристого до темно-синего, затем приобретает красивый озерно-зеленый оттенок, – как будто перед смертью по очереди проживает все свои цвета. Когда жизнь покидает ее, из желтой она становится мертвенно-серой. Последний удар хвостом, и она засыпает.
Диего снова забрасывает линь в море. Я провожаю его полет и перевожу взгляд на горизонт, где на фоне ясного неба белеют – мы больше не можем притворяться, что не замечаем их, – три квадратных паруса. Но оба по-прежнему воздерживаемся от высказываний.
Я ловлю себя на мысли о Мансарико, королеве воинов, великой императрице – если верить матери, она мой предок по ее линии, моя праматерь. Я думаю о том, как она шагала к своим новым владениям у моря. Никогда она не удовлетворилась бы лишь частичкой себя.
Я никогда не забуду другую корзину. Огромную, высокому мужчине до пояса, до краев заполненную отрубленными руками. Мужскими, отмеченными ожогами от кузницы. Женскими, все еще синими от красителя гара[21], которым окрашивают ткани. Крошечные ручки детей с загнутыми пальчиками, как будто их только что силой оторвали от матерей. Кровь сочилась сквозь дно корзины, густо капая на лесную тропу через каждые несколько шагов.
