Рядом с каждым изображением мученика в момент пыток написано несколько слов о его жизни и смерти. Некоторых, по словам генерала, сожгли в Испании, но большинство – в Англии, во времена правления королевы-католички.
Лоуренс Сондерс, гласит одна из подписей. Сожжен на костре в Ковентри, в лето Господне 1555. Принял свою смерть с радостью и удивительным терпением, защищая Христово Евангелие.
Он был лютеранином. Теперь в Англии сжигают католиков, а испанцы жгут лютеран. А все потому, что они никак не могут договориться, чего хочет Бог. Хочет ли Он поклонения святым или нет? Может ли священник даровать отпущение грехов? Действительно ли хлеб является телом Христовым, а вино – Его кровью?
Однако во всем мире Бог один и тот же, говорил мне брат Кальво. Всемогущий, которому мы поклонялись, не называя по имени, – тоже. Однако Он прогневался на нас, объяснял брат Кальво, за то, что мы не возносим Ему молитвы должным образом, потому и допустил наше падение.
Бабушка говорила, что все благословения и печали исходят от Всемогущего. Но не стоит благодарить за них, как и просить милости. Нет! Никто вообще не должен разговаривать с Богом. Творец выше этого.
Вот предки – духи. Им можно и нужно молиться. Их души ходят по земле так же, как мы. Они заботятся о живых.
Монахи все время разговаривали с Пресвятой Девой и святыми, поэтому я думала, они меня поймут. Но они сказали, что наши духи – не святые, а дьяволы, которых нужно гнать прочь.
Я вспоминаю хозяина Саймонса, как он, в желтом жилете кающегося, с вышитым спереди и сзади кроваво-красным крестом, отмечающим его позор, шаркая скованными ногами, всходил на эшафот. На него донесли инквизиторам: он снял с гвоздя образ Девы Марии, чтобы повесить куртку.
Он бы позволил нам с Мигелем пожениться. И по испанскому закону никто не смог бы нас разлучить. Но мастер Саймонс сгорел на костре. Мигеля сослали в рудники. А я здесь.
Грохот перемещается с носовой палубы к центру корабля, и сквозь него слышны крики.
У люков я вижу Джона и Томаса. Плотники Эйот и Коллинз наглухо заколачивают люки гвоздями, готовясь к северным холодам. За пределами палубы все скрыто туманом. У ног мальчишек стоят ведра со смолой, а на них лежат кисти.
– Ты врешь! – кричит Томас.
Эйот с растрепанной, как разросшаяся лоза, бородой мотает головой и размахивает молотком.
– Святая истинная правда! Ледяные острова существуют. Они возвышаются над водой, в ширину достигая пол-лиги и более. Они плавают в океане, огромные, как наковальни великанов, и из-за них корабли терпят крушения.
Джон ищет глазами ледяные горы, хотя корабль плывет будто в пустоте.
Вспыльчивый Коллинз вмешивается в разговор. Крупный мужчина, он вытирает испачканные в смоле руки кожаным фартуком.
– В тумане ничего не увидишь. Зато когда он рассеется, ты можешь внезапно обнаружить, что плывешь между двумя гигантскими айсбергами, которые способны стереть корабль в пыль.
Я уже слышала эти сказки. Оба моряка были в походе с Фробишером, и им нравится пугать мальчишек рассказами о замерзших землях. Будь моя воля, я бы не стала слушать их в десятый раз, но выбирать не приходится. Поэтому я подбираюсь ближе.
– Я видел, – Эйот наклоняется к мальчишкам и понижает голос, – как барка нашего флота – с сотней человек на борту – получила такой удар от столкновения с ледяной горой, что затонула у нас на глазах в считаные минуты и люди с воплями исчезли в ледяной пучине.
– Ледяной, – Коллинз впивается взглядом в Джона, – и безжалостной. Человек, падая в ледяную воду, погибает мгновенно, так велик и пронзителен холод. Никакой надежды на спасение.
Томас открывает рот, но Коллинз останавливает его, поднимая палец.
– Но вовсе необязательно падать в море, чтобы получить обморожение! Нос или уши могут почернеть и отвалиться от мороза, пока человек еще дышит!
Когда я дохожу до люков, ветер уже вовсю свищет по открытой палубе.
– Эй, – хорохорится Томас, которому бесполезно грозить пальцем. – Так зачем тогда ты отправился в это путешествие? Если все так плохо!
Эйот распрямляется во весь рост.
– То есть тебя, мальчишка, с самого начала посвятили в планы генерала, так? – ревет он, размахивая молотком. – Ну а мы птицы не такого высокого полета. Я покончил с севером! Я ничего этого не хотел! Вот почему я присоединился к нему! – Он машет молотком в сторону трапа в кают-компанию. – Я подписался на увеселительную прогулку до Александрии. Чтобы забрать груз смородины – так мне сказали!
– Мы думали, что будем дома к середине лета, – рявкает Коллинз. – Прошлого лета! – Он оглядывается проверить, не услышал ли кто, и продолжает, уже тише: – Даже после того, как мы пересекли океан, ни слова о севере не сорвалось с губ этой язвы, пока мы не пошли через пролив.
– В любом случае, – Эйот тыкает молотком в Томаса, – думаешь, мы не знаем, как тебя тащили, пока ты орал и брыкался, из «Вепря» в Плимуте? Так что не спрашивай, почему мы здесь, как будто у кого-то из нас был выбор.
– Это точно. Ты визжал, как свинья, которую режут, – смеется Джон. Он поворачивается к Эйоту. – А люди там живут, на севере?
