– Это был мятежник Даути, – продолжает Диего. – В этом суть его измены. Когда мы достигли южных проливов, он выступил за то, чтобы плыть прямо в Ост-Индию. Из-за полученного им воспитания он считал себя выше генерала. Но обнаружил, что имя человека может смыть море. Генерал предложил ему выбор: остаться на берегу с дикарями или лишиться головы.
– Он выбрал смерть?
– О да. – Диего завязывает тесемки нижней рубахи на запястьях. – Мы находились у Рио-де-ла-Плата. Дикари в тех краях устрашающие. Он и генерал пообедали вместе, как джентльмены. А потом Даути охотно положил голову на плаху. – Теперь он широко улыбается. – И заметь, они были друзьями. Так что на твоем месте я бы не стал упоминать о Terra Australis при генерале.
Он надевает рубашку, зашнуровывает куртку и уходит, насвистывая.
Я снова открываю книгу и трясу рукой, чтобы кровь вернулась в палец.
Странный выбор! Да я скорее попытаю счастья с дикарями на берегу, чем с матросами на борту. Я возвращаюсь к заложенной странице.
«В чем польза навигации?» – спрашивает заголовок.
«Навигация учит, как проложить курс в открытом море, как учесть опасности, подстерегающие в пути, например, скалы, пески и иные препятствия такого рода. Как завести корабль в гавань при боковом или противном ветре; как сохранить корабль в шторм и привести в целости и сохранности в порт назначения».
Малхайя диос, вот это мне нравится! Хорошо бы и у меня был свой порт назначения.
Холод и туманы вызывают у моряков болезни. Один из них, Стоукс, уже умер. Другой лежит на артиллерийской палубе, его стоны эхом доносятся сквозь заколоченные люки. Старик Годфри, так его называют, потому что для моряка он уже в преклонном возрасте – ему около пятидесяти.
Стоукс был любимчиком генерала, бандитом и грубой скотиной, поэтому его бросили в море под пушечный выстрел, чтобы проводить на тот свет, как полагается. Мы пели молитвы и псалмы на палубе под предводительством генерала. Капеллану Флетчеру после его неосмотрительных речей при наказании Томаса запретили посещать службы.
Тело в парусиновом саване нырнуло в море. Закачавшись на волнах, как поплавок, оно резко всплыло на поверхность, как будто передумав в последний момент. Но затем снова погрузилось в волны, и море поглотило бренные останки Стоукса.
Когда холодный туман снова затягивает место его упокоения, Коллинз издает протяжный высокий свист.
– Таков был и конец бедняги Фостера, – говорит он. – Он умер от цинги в северных морях. Клянусь Божьим престолом, я надеюсь, что Стоукс не вернется, как Фостер.
– Что ты имеешь в виду? – спрашивает Кэри. – Он умер. Как он может вернуться?
– Можете насмехаться и не верить, – кивает Коллинз. – Но я видел, как это произошло. Фостер вернулся, и это невозможно отрицать.
– Где? – спрашивает Кэри. – Когда это было?
– Возле Ньюфаундленда. Или где-то неподалеку, – говорит Коллинз. – Когда я плыл…
И матросы хором заканчивают вместо него:
– …с Фробишером!
– Ну, давайте. Раз вы уже слышали эту историю, рассказывайте сами, – фыркает он.
– Нет уж, Коллинз. Эту историю мы не знаем, – усмехается Кэри, – так что рассказывай.
Коллинз поворачивается спиной к морю и прислоняется к планширу.
– После того как Фостер умер и его бросили в море, нас затерло во льдах. Корабль зажало, словно в тисках. Казалось, он треснет пополам. К счастью, мы были недалеко от берега, поэтому бросили якорь и оставили его на произвол судьбы. А сами укрылись на суше. Страшная была зима. У меня нет слов, чтобы описать это. – Он смотрит под ноги.
– Ну ты не отвлекайся, Коллинз, – встревает Диего. – Просто расскажи, что случилось с Фостером.
Коллинз мрачно взглядывает на Диего.
– Корабль выдержал. Через полгода, когда лед начал таять, мы на него вернулись. Естественно, только те, кто выжил, потому что многие умерли от холода и невзгод. И вдруг, на тебе – Фостер. В оружейной, где он проводил дни напролет.
– Что ты имеешь в виду? – рычит Кэри. – Как он мог оказаться в оружейной?
Коллинз ухмыляется.
– Лед проломил днище, и в пробоину набралась вода. Должно быть, Фостера затянуло внутрь после того, как его бросили в море. А вода в корабле замерзла. Вот так мы его и нашли. Вмерзшим в лед по пояс и ожидающим нашего возвращения.
Я содрогаюсь. Остаться после смерти непогребенным трупом: такой судьбы и злейшему врагу не пожелаешь.
– Как он выглядел? – спрашивает Томас. – Лицо, я имею в виду. Он все же шесть месяцев провел в воде и во льду – это немало.
– Что ж, – Коллинз задумывается, скрещивая руки на груди. – Неплохо, если подумать. Немного посерел с лица. Но не так ужасно, как можно было бы представить.
А затем, вспомнив что-то, усмехается.
– А вот его тело сохранилось хуже. Холодное и скользкое, как дохлая рыба. Когда дотронулись до его руки, гнилая плоть слезла с костей, как перчатка. – И Коллинз машет руками перед лицом Томаса, подражая бедному Фостеру.
К горлу мгновенно подкатывает тошнота, и меня рвет на доски палубы. Трижды. Я не успеваю переводить дух между рвотными позывами.
