– Шифр, – мрачно говорит Флетчер. – Он велел мне вести журнал. Чтобы, когда мы вернемся, я написал историю его славного путешествия. Но кроме этого я веду и свои записи, потому что многое собираюсь скрыть от его глаз.
– И что вы потом с ними сделаете?
– Не знаю. Но историю пишет тот, в чьей руке перо, Мария! – Он потрясает пером, словно шпагой, и опять возвращается к своим запискам. – Это моя гарантия.
– Гарантия чего?
Флетчер сжимает и разжимает кулаки.
– Моей чести. Я не хочу, чтобы мое имя смешивали с его.
Я беру с постели одеяло и накидываю на его худые плечи.
– Это из-за того, что он сделал с Даути? – спрашиваю я, стараясь не показать заинтересованность.
– Значит, ты слышала эту позорную историю, – кивает он. – Да, из-за этого тоже, но есть и другое.
– Вы считаете генерала бесчестным?
Капеллан промокает носовым платком чернильное пятно на ладони.
– Что я могу сказать? Я не считаю безопасным возвращаться в Англию с отнятыми у испанцев сокровищами, и я точно знаю, что они добыты нечестным путем.
– Но ведь вашей королеве наверняка придутся по душе эти богатства?
Он смотрит на портрет королевы. Женщина мужественного вида сверлит пронзительным взглядом своего посланника-генерала на противоположной стене. Кажется, она уже требует от него ответа.
– Это зависит от того, каковы сейчас отношения с королем Испании, – говорит Флетчер. – Он все еще ее брат, потому что был мужем ее сестры. И мы не сможем узнать, как обстоят дела между ними, пока не вернемся. – К тому же не забывай, – продолжает он, – что вовсе не королева является для нас высшим авторитетом. – Флетчер поднимает палец к небу, чтобы убедиться, что я поняла его правильно. – И даже если генерал не навлечет на себя гнев королевы за провокацию испанцев, ему не избежать кары небесной.
Я смотрю за окно. Впервые за много ночей – за много недель – на небе появляются звезды. Словно бесчисленные глаза пробуждаются от долгого сна. Должно быть, туман рассеялся.
– Но разве генерал не считает, что испанцы ему должны? Деньги, потерянные в Сан-Хуан-де-Улуа. Он так и сказал алькальду Уатулько.
– Он может так думать, – голос Флетчера дрожит. Я оборачиваюсь в удивлении. – Но это были не его деньги! И не деньги его кузена Хокинса! Они были получены не честной торговлей, а жестокостью и насилием.
Трясущейся рукой он переворачивает и разглаживает страницу дневника.
– В любом случае большую часть серебра они успели вынести с кораблей до того, как их потопили испанцы.
Он кладет перо и берется руками за голову.
– А знаешь, что они не вынесли? Что пропало на этих кораблях, когда наш генерал и Хокинс сбежали?
Конечно, не знаю. Я качаю головой.
– Или лучше сказать – кто? Когда корабли горели и тонули, они спаслись сами и вынесли серебро, а в трюмах бросили пятьдесят семь рабов, прикованных цепями. Каждого раба оценили в четыреста песо золотом в описи, представленной Хокинсом Адмиралтейскому суду с требованием компенсации от испанской короны. Пятьдесят семь мужчин, женщин и детей, Мария! Так и утонули, не успев креститься.
От ужаса у меня сжимается горло, я боюсь задохнуться. Креститься?! Утонули, не успев прожить жизнь!
– Так значит, генерал отправился в поход за рабами?
Флетчер кивает, все еще держась за голову.
– Почему вы отправились с ним?
– Меня выдвинул человек, которому нельзя отказать. Чтобы я был его глазами и ушами, поскольку он вложился в это путешествие.
– Значит, вы – шпион?
Флетчер морщится.
– Не шпион. Заинтересованный… наблюдатель.
Капеллан открывает новую чернильницу. Крышка привязана к ней кожаным шнурком, как спасательным канатом.
– Они говорили, что наша миссия – привести язычников ко Христу. – Он смотрит на небеса.
– А вы?
– Что я?
– Приводили язычников ко Христу?
– Нет.
Он вздыхает и снова трет чернильное пятно, въевшееся в кожу.
– Я и сейчас не сомневаюсь, – тихо продолжает Флетчер, – что лучше оставить их там, где они пребывают в своем невежестве, с Христом, присматривающим за ними с небес, чем отдать в земные руки таких людей.
Он трудится еще некоторое время, переходя от дневника, где пишет на простом английском, к зашифрованным заметкам, в которые вносит нечитаемые значки. Закончив, капеллан просит подать ему руку, и я помогаю ему лечь в постель и растираю мазью ноги. Их состояние улучшается с каждым днем. Скоро он вернется спать в арсенал, и я понимаю, что мне будет его не хватать.
Лежа в постели, он молча читает Библию при тусклом свете, шепчет вечерние молитвы, а потом подает знак задуть свечу.
Я лежу на полу на коврике, где обычно спит Диего. Коврик пропах им насквозь. Жиром канатов, потом и корабельной смолой. Сигарами, которые он курит тайком от генерала, не одобряющего дурную привычку. Старый, въевшийся запах. Как будто Диего и сейчас находится в каюте, которую пометил своим присутствием. Я думаю о нем. Сейчас он спит в кают-компании вместе с генералом, прямо под нами. Я представляю, как он лежит на боку, положив руку под голову, а согнутым локтем другой прикрывая глаза – только во сне он может ни о чем не беспокоиться, – как вдруг слышу тихое бормотание капеллана:
– Только ты, Мария.
