– Нет, мастер Флетчер, – улыбается генерал. – Но все мы должны быть готовы, поскольку смерть всегда рыщет неподалеку. Все мы рано или поздно предстанем перед судом Всевышнего, и лучше заранее исполнить свой долг перед теми, кого оставляем. – Кажется, его мало волнует, рано или поздно смерть настигнет беднягу Флетчера. – Кто-нибудь должен тебе денег? Или ты сам задолжал кому-то?
– Нет! – говорит мастер Флетчер и нервно трет ладони о простыни, размазывая по ним пятна крови.
– А кому ты хочешь оставить свое имущество? – Генерал берет прекрасную Женевскую Библию Флетчера и открывает на Псалтири, кивком одобряя качество.
Флетчер приподнимается на постели и грубо выхватывает книгу у него из рук.
Генерал удивленно смотрит на него.
– Что ж, мастер Флетчер. Подумайте об этом. Увидимся снова вечером.
Он, не прощаясь, вылетает за дверь, торопясь покинуть каюту. Звук его шагов разлетается в тишине дробным эхом, когда он сбегает по ступеням на главную палубу.
Капеллан вцепляется в свою драгоценную Библию обеими руками, глядя на крест, вытесненный на обложке. Большими пальцами он нежно поглаживает золоченый обрез.
– Если я умру, Мария, пусть она достанется тебе, – тихо говорит он. – Ни одному разбойнику на этом корабле она не принесет пользы.
После этого капеллан быстро идет на поправку. Может быть, назло генералу – или мое дикарское колдовство творит чудеса?
Он все меньше стонет и жалуется. Теперь он не воротит нос от моих снадобий, а сам просит втереть мазь, которую я делаю из масла, трав и лимонов, в ноющие конечности.
Он учит меня молитве «Отче наш», чтобы я была готова к крещению, когда мы прибудем в Англию.
– Отче наш… – начинает он, а я продолжаю:
– …сущий на небесах, да святится Имя Твое; да придет Царствие Твое; да будет воля Твоя и на земле, как на небе; хлеб наш насущный дай нам на сей день; и прости нам…
– Долги, – подсказывает он с улыбкой.
– …долги наши, как и мы прощаем должникам нашим; и не введи нас в искушение, но избавь нас от лукавого. Ибо Твое есть Царство и сила и слава во веки.
Он хватает меня за руки и со страхом смотрит в глаза.
– Аминь.
Но я знаю, что болезнь действительно отступает, когда капеллан потихоньку начинает вставать с постели и ходить по каюте. Я смотрю на него, сидя за столом, где смешиваю лимоны и масло. Липкий сок стекает по рукам, собирается в ямках локтей. Резкий аромат цитрусов висит в воздухе.
Он осматривает вещи генерала на полках, снимает их по одной и крутит в руках, кивая или морщась в зависимости от степени одобрения. Берет астролябию и забавляется, перемещая линейку вокруг диска, поднося инструмент к уху, чтобы услышать работу механизма.
– Как ей пользоваться? – спрашиваю я.
– Подойди сюда, – говорит он. – Я покажу.
Я вытираю руки об юбку.
– Подержи, – говорит он, вешая петельку шнурка на мой средний палец. Тяжеленький диск качается, вращаясь вокруг оси, сильнее затягивая шнурок на пальце. – Подними выше, – он двумя пальцами приподнимает мою руку за локоть и останавливает, когда прибор оказывается на уровне глаз.
Он стоит рядом, стараясь не касаться меня.
– Теперь нужно повернуть эту линейку так, чтобы она стала вровень с солнцем в полдень…
– Именно в полдень?
Он серьезно кивает.
– И обрати внимание на число, на которое укажет линейка на диске.
Он подходит к полке и просматривает книги, выбирает одну из них и раскрывает на столе. Страницы заполнены столбцами и рядами цифр, написанных мелким шрифтом коричневыми чернилами. Он ведет указательным пальцем по строчке.
– Теперь, когда мы знаем, как высоко находится солнце над горизонтом в полдень, эта диаграмма покажет, как далеко мы находимся от линии…
– Равноденствия?
– Верно, экватора.
– А как определить, насколько мы далеко к востоку или западу?
Капеллан смеется. Приятно видеть, как трясутся от смеха его плечи.
– Это мы только предполагаем! Невозможно знать все, Мария! Не стоит раскрывать все Божьи тайны, часть нужно оставить как есть.
Когда солнце садится, а дневной холод сменяется леденящим ночным морозом, мы с Флетчером, сидя в каюте, слышим заключительное «аминь» моряков, собравшихся на молитву в середине палубы. Флетчер просит у меня свой дневник, перо и чернила, и я помогаю ему дойти до стола, на котором мерцает свеча.
Его путевой дневник – целая увесистая книга, он ведет его с тех пор, как корабль генерала отплыл из Англии. Капеллан пишет мелким, но разборчивым почерком, перемежая записи собственноручными зарисовками, изображающими чудеса путешествия. Рисунки прекрасны. Он вполне может соперничать с Джоном в мастерстве и радуется, когда я говорю ему об этом.
Он пишет, хмурясь над строчками, потом достает из-под рубашки пачку переплетенных страниц и переписывает что-то туда непонятными каракулями, то и дело поглядывая в дневник. Это не латинские буквы, а какие-то странные закорючки, кружочки и черточки.
– Что это? – спрашиваю я.
Он смотрит снизу вверх, будто пытается прочитать мои мысли.
