Каждый день рулевой перетыкает колышки на доске, отмечая траверз, чтобы даже те, кто не умеет читать, могли видеть, как далеко мы продвинулись. Но мне этого недостаточно. Паруса на юге приближаются с каждым днем. Я должна точно знать, когда мы пересечем сорок четвертую широту кверху от экватора.
Я выпрашиваю у генерала его астролябию, и он мне потворствует.
– Вот видишь, Кэри! – Он тянет его на носовую палубу, где я стою, вымеряя угол склонения солнца, как мне показывал Флетчер, закрыв один глаз. – Чудо, не так ли?
Кэри фыркает.
– Интересно, какую цель ты преследуешь? С тем же успехом и собаку можно научить промерять глубину лотом.
– И я ручаюсь, что смог бы обучить собаку корабельному делу, – говорит генерал. – У самой подлой дворняги чутья к нему больше, чем у тебя!
Он смеется, запрокидывая голову от удовольствия, как всегда, когда ему удается указать другому его место. Кэри несильно бьет его кулаком в плечо и улыбается, чего и следовало ожидать.
Пусть шутят между собой как хотят, мне неважно. Потому что теперь я знаю: там, вдали, где волны блестят как стекло на утреннем солнце, находится сорок четвертая параллель, самый северный предел испанских владений в этом океане. Военные корабли испанцев могут сколько угодно следовать за нами. За этой чертой они не имеют права предъявить мне претензии.
Я свободна.
Сердце мое поет от счастья.
Одиннадцать лет рабства. Четыре хозяина. В первый раз меня похитили, во второй подарили, в третий купили и в четвертый – выиграли. Меня передавали из рук в руки, как кусок мяса. Против моей воли я несколько раз пересекла океаны. Жила на кораблях с похотливыми, жестокими мужчинами. Зачала двоих младенцев от человека, которого ненавижу.
Одиннадцать лет! И вот я свободна. Ради этого я совершила прыжок в неизвестность. Второго ребенка я не потеряю. Его у меня не отнимут.
Десять недель, говорит Диего. Через десять недель мы окажемся на другой стороне пролива. Это все, что мне нужно знать. Утягивая живот, я смогу скрывать беременность еще месяца три. К тому времени, как все обнаружится, мы будем слишком далеко, чтобы повернуть назад. Я верю, что даже генерал не выбросит новорожденного на пустынный берег.
Довольная, я смотрю, как нос корабля рассекает пенистые волны. Передо мной нет ничего, кроме сверкающего моря. Маленький дрозд, которого занесло далеко от берега, садится на фок-мачту. Я смотрю, как он чистит перышки и водит клювом, высматривая землю. Я могла бы наблюдать за ним весь день. Но, отдохнув, он взлетает. Ветер, дующий с моря, поддерживает и направляет его воздушным потоком на северо-восток, в сторону суши.
Глядя, как он улетает, я понимаю, что не обладаю полной свободой. Я притворяюсь. Что корабль – мой. Что он идет туда, куда я приказала, а не следует своим курсом со мной на борту. Что я, как императрица Мансарико, прокладываю путь, подчиняясь лишь своей воле, а эти мужчины, ссорясь и ругаясь, лишь следуют за мной.
Почему бы и нет? Там, на горизонте, где море темнеет до цвета индиго, а небо истаивает в дымке, расположены новые земли. Другой мир.
Аньян, говорю я себе, перекатывая слово на языке, как конфетку. Там все возможно.
Земля – все, о чем мы можем думать. Поэтому, когда матросы начинают кричать, что берег близок, я не знаю, насколько это правда.
Я не вижу никаких признаков суши. Ни тени, ни формы во мраке, который простирается впереди. Лишь множество оттенков серо-стального моря, растворяющегося в тумане.
– Чувствуешь запах? – спрашивает Джон, подходя ко мне сзади на носовой палубе.
– Какой?
– Аромат цветов. Матросы говорят, его можно учуять, когда ветер дует с востока.
Мы вдыхаем полной грудью пронизывающий холодный воздух. Я не улавливаю в нем никаких запахов, кроме гнилого тумана и морской соли.
Позже приходит Эйот, высматривая, что требует починки.
– Чуете? – усмехается он. – Крен корабля изменился, дно поднимается!
Томас, который вертится поблизости, копирует позу Эйота. Ноги врозь, колени согнуты, руки вытянуты в стороны.
– Я ничего не чувствую!
– И не почувствуешь еще много лет, парень, – говорит Эйот. – Этому нельзя просто научиться. Будто упругая волна поднимается от морского дна сквозь палубу и толчком отдается в костях. Моряки слышат ее так же ясно, как барабанный бой.
Эйот, помахивая молотком, отправляется по своим делам. Остаток дня я наблюдаю, как Томас раскорячивается на палубе, разочарованно хмурясь.
Однако, несмотря на все байки бывалых моряков, Джон первым замечает землю. Он скатывается с марсовой площадки, как дикий кот, мех его зимнего плаща дыбом топорщится вокруг шеи. Задыхаясь и торопясь, он проглатывает половину слов. Наконец я понимаю.
– Говорю вам – я видел землю! И она не полностью белая от снега – там есть зелень. Деревья! Большие. И высокие горы. И самое главное – это не остров!
К нам подходит Диего.
– Как ты мог что-то разглядеть в таком тумане?
– Небо проясняется, – говорит Джон. – Сами посмотрите!
