Я поражена, увидев рыб, которым удалось взобраться сюда. Они намного сильнее и толще тех, что внизу. Длинные и быстрые, они пробираются в бурлящей воде вперед, сражаясь с течением ручья, исчезающего в темном лесу.
Нигде в воде нет ничего черного и хоть отдаленно похожего на мех.
Белые пальцы Флетчера, а затем и его лицо, показываются над скалой на краю водопада. Он подтягивается и встает на землю.
– Как приятно, – улыбается он, – освободиться от присутствия этого отвратительного человека!
– Тут ничего нет! – кричит он Коллинзу. – Просто листва в воде. Но мы немного поднимемся и проверим, что там выше по течению.
Снизу никто не отвечает.
– Прогуляемся? – сияя, спрашивает он.
Мы продолжаем держаться ручья. Начинает идти снег – холодная крупа колет щеки. Снег сухой и не доставляет особого неудобства, пока не тает, оседая ледяной пленкой на лице и ушах. Я натягиваю мантилью на голову. Вдалеке гремит гром.
Как же не похож этот лес на южные леса! Ни обезьяньего визга, ни хруста веток под ногами крупных животных в подлеске. Только журчание ручья, шелест высоких деревьев, качающихся на ветру, и пение какой-то пичужки: зов из двух нот, который звучит как приветствие.
Из лесу за нами наблюдают длинноухие зайцы, при малейшем шорохе сбегающие в заросли ежевики. Из воды зорко следят круглые глазки каких-то зверей с мокрым мехом. Рыбы продолжают плыть против течения, уверенно продвигаясь к своей цели.
– Свидетельствуй, Мария, – восторженно вздыхает Флетчер, – Промысел Божий и изобильность Творения. Многообразие тварей, которых Он создал на службу человеку.
– Кто такой Дженкинс? – спрашиваю я Томаса.
– Корабельный юнга. Умер прежде, чем мы добрались до Канарских островов. После того, как три дня провалялся в собственных нечистотах.
Флетчер идет не спеша, разгребая перед собой палкой снег, стелющиеся папоротники и низкие ветки. Он часто останавливается, рассматривая растения или экскременты животных. Он часто присаживается на корточки, чтобы растереть между пальцами стебелек цветка или раздавить и понюхать ягоды с невысокого куста.
– Мальчик, – зовет он Томаса. – Подай, пожалуйста, мои принадлежности. – Он берет дневник и перо, и пока Томас держит чернильницу, рисует, прижав тетрадь к колену. Взгляд перемещается со ствола огромного дерева на страницу, чтобы в мельчайших деталях запечатлеть рисунок его коры.
Я оставляю их за этим занятием. Снег ложится на землю. Ноги замерзли даже в огромных сапогах. Но я быстро привыкаю и почти не чувствую холода от счастья пребывания в этом месте.
Тысяча оттенков зеленого! Кажется, сам воздух светится, будто проходит сквозь цветное стекло, как в соборе. Огромные колонны деревьев, ветви, поддерживающие крышу неба.
Я с удивлением понимаю, что, опередив Флетчера и Томаса – и намного обогнав остальных, – я первая вижу новую землю. Джон был прав: я первооткрывательница.
Сколько раз я пересекала Южный океан, но никогда не ступала на девственную землю. В Маниле, когда галеоны загружали доверху сокровищами востока, маринерос часто заводили такие разговоры. Как бы они отправились с мешочком, полным драгоценных камней, полученных из рук вице-короля, сначала на южные острова, на знаменитые рынки драгоценностей раджей Суматры, Явы и Гельгеля. А потом в неведомую землю, которой хвастался Хуан Фернандес – пустую, нетронутую, не находящуюся ни под чьим правлением Terra Australis.
Гонсало не раз грозился это сделать. Но так и не осмелился. Никто из них так и не осмелился.
А я! Видели бы они меня сейчас! Я оказалась дальше, чем они когда-либо заплывали в своих странствиях. За пределами нанесенного на карту мира – за пределами всего, что можно вообразить! Воистину, я заслужила миртовую ветвь искательницы приключений. Джон будет рад, что оказался прав, изобразив меня с ней. Он должен был нарисовать меня для своей королевы с тысячей миртовых ветвей!
Снегопад утихает. Я останавливаюсь, чтобы прислушаться. Скинув мантилью с головы, я слышу, как что-то со свистом летит мимо моего носа, падая с верхушки дерева. Раздается глухой стук, снежная пыль взлетает у моих ног.
Птица. Крошечная пичужка с мягким белым пухом на животе. Упала замерзшей с неба, как и рассказывал Диего.
«Взгляните на птиц небесных! – сказал бы мастер Флетчер, если бы не остался так далеко позади. – Они не сеют, не жнут, не собирают в житницы, а Отец наш небесный питает их».
А еще Он обрывает их полет посередине, и они падают на землю.
Но птица не умерла. Она дышит. Ее сердечко бьется слабо, но часто-часто. Я беру в руки крошечное тельце, такое мягкое и легкое, и, откинув край мантильи, пытаюсь отогреть ее у себя на груди.
