Каждое утро после молитвы я забираюсь на марсовую площадку. Теперь, снова ощутив под ногами твердую землю, я не хочу упускать ее из виду. Не то чтобы ее всегда видно. Много раз я поднималась туда, чтобы обнаружить себя среди плотных облаков, в которых невозможно разглядеть даже вытянутую руку. Полное ничто, и ни с чем не сравнимое одиночество. В такие дни даже запахи близкой земли, сладость лугов и смолистый аромат деревьев скрадываются смрадом быстро сгущающегося тумана.
Но сегодня небо чистое. Облака плывут высоко, не наползая на верхушки мачт. Как только Флетчер произносит последнее «аминь», я выбираюсь из толпы собравшихся на молитву и бегу к фок-мачте.
Снасти обледенели, канаты обжигают руки холодом. Я натягиваю рукава на ладони, чтобы лезть дальше.
Удаляясь, исчезают внизу и корабль, и люди, чья болтовня сливается в неразличимый гул, который заглушает рев ветра в парусах. Когда я поднимаюсь наверх, мой разум проясняется. Все суетные мысли о сегодняшнем пайке и ребенке отваливаются. Голова ясная и свежая, как окружающий воздух. Паруса туго натянуты, мачта скрипит. Ледяной ветер бьет в лицо. Глаза слезятся от холода.
Добравшись до гнезда, я забираюсь в него. Путана ди дио – я опоздала! Внутри уже сидит дозорный. Должно быть, этот безбожник взобрался сюда перед молитвой.
Кутаясь с головой в одеяло, чтобы защититься от холода, я сначала не вижу, кто это. И только по хмурому выражению лица и упорному нежеланию встречаться со мной взглядом узнаю джентльмена в бархатном берете.
В гнезде едва хватает места для нас двоих. Как он умудряется делать вид, что не замечает меня, остается загадкой. Он прижимается спиной к перилам, лишь бы не коснуться моей руки, а я робко говорю:
– Ради бога, простите меня. Я не задержусь тут надолго.
Он хмыкает.
Я смотрю на уплывающую назад землю. Такую пустынную, такую зеленую. Далеко на севере белеют снеговые шапки гор. Предгорья покрыты лесами. На полпути между деревьями и горными вершинами – тонкая прослойка тумана, словно разделяющая два мира. На скалистом берегу греются под бледным солнцем тюлени.
Холодный воздух и свежий ветер придают мне смелости.
– Кто вы? – спрашиваю я.
Он смотрит прямо перед собой, но взгляд устремлен на море, а не на землю. Тем не менее он отвечает:
– Я мог бы спросить о том же.
Не поверю, что он не знает. Трудно не понять, что я делаю среди мужчин. Но он все равно спрашивает:
– Что ты здесь делаешь?
– Мне приятно видеть землю.
– Я имею в виду, – медленно говорит он, по-прежнему глядя вперед, – что ты делаешь здесь, на корабле?
Я кладу голову на сложенные на перилах руки и смотрю на тюленей на берегу. Их не меньше сотни. Они такие шумные. Я не должна ничего объяснять этому человеку, но я так устала защищаться.
– Совершаю побег.
Похоже, он тоже теряет бдительность. Разжимает руку, и одеяло сползает с плеч.
– Какой еще побег? – стуча зубами, спрашивает он.
– К свободе, – говорю я ему. – Только взгляните на эти горы, на их величие. На великую пустоту. А запах! Чувствуете?
– Вы не найдете свободы на этом корабле, – усмехается он. – Только тиранию. – Он снова заворачивается в одеяло.
Некоторое время я молча наблюдаю за тюленями. Так приятно видеть, что такое множество животных оставлено на волю их собственной судьбы. Они предоставлены самим себе: никого не преследуют, их тоже никто не преследует. В стороне от основной массы, на одинокой скале, выдающейся в море, лежит мать с детенышем.
– Меня зовут Даути, – неожиданно представляется он.
Моя рука соскальзывает с перил. Я поворачиваюсь к нему.
– Но я думала…
– Я его брат.
Заметив, что я отшатнулась, он нарочно наклоняется ближе.
– А вас разве никто не предупредил, что от меня надо держаться подальше? – спрашивает он, обжигая лицо своим дыханием.
Я качаю головой.
– И вы… все еще здесь?
– А где мне быть?
Я отворачиваюсь к земле. Детеныш, белый и толстый, ползет за матерью по камням к морю, но не может заставить себя соскользнуть в воду. Приподняв голову, он высматривает мать в сером море.
– А вы не можете… дезертировать? – спрашиваю. – Сбежать в ближайшем порту?
– Меня не пускают на берег, – говорит он. – Как вы могли заметить. Кроме того, я не хочу стать гребцом на испанских галерах или сгореть на костре как еретик.
– Здесь нет испанцев, – я указываю на бескрайний ландшафт, на парящие в облаках горы и густые леса.
Он вздрагивает.
– Я также не хочу попасть в плен к язычникам и сделаться их рабом. Нет. Это невозможно, – Даути обводит жестом гнездо. – Пока мы не вернемся домой, я вынужден оставаться здесь, рядом с убийцей моего брата.
Корабль резко заваливается на правый борт, и я падаю на перила. Он подает мне замерзшую руку. И я вдруг замечаю, что он совсем юн, даже борода не начала расти. Светлый пушок пробивается на щеках и над верхней губой. И когда он не хмурится, на лице совсем нет морщин.
