Это больше не кусок неодушевленной плоти, а настоящий крошечный человечек.
Я должна подумать. Что мне теперь делать? Мы не достигнем Англии в срок.
Пока мы идем через Южный океан, Ост-Индию, Китай и огибаем Африку, пройдут все девять месяцев. У меня их нет. Ребенок родится через пять. Где я буду его рожать? Кто мне поможет? У меня нет ни акушерки, способной направить, ни нужных лекарственных трав. Нет даже доброжелательно настроенного человека, который просто подержал бы меня за руку.
И мы плывем назад, к испанцам и дону Франсиско, который все еще может претендовать на меня. Я мечусь от волнения, но ничего не могу поделать.
Пока я впадаю в отчаяние, команда воспаряет духом. Моряки снова веселы. Они перестают жаловаться на холод и невзгоды, все разговоры теперь только о родных краях. О женах, которые ждут дома, о детях, выросших за три года их отсутствия, о матерях и отцах, у кого они живы. Я невольно устремляюсь мыслями к своей семье, и передо мной возникают образы матери, сестер и Фоде, какими они должны быть сейчас: белые скелеты без клочка плоти, утопающие в грязи.
Мы возвращаемся тем же путем, что пришли. Через пролив, мимо каменного столба, гор, лесов и множества рек. Айсберги остались позади. Снег теперь можно увидеть только на далеких вершинах гор на востоке. Туманов иногда нет по нескольку дней.
По мере того как воздух теплеет, побережье становится богаче растительностью. Теперь, когда видимость улучшилась, мы видим и другие деревни. Дома в них подобны тому, в котором мы побывали – длинные, бревенчатые, ярко раскрашенные, с такими же резными столбами у входов. У берегов на воде покачиваются каноэ.
Вместе с теплым климатом возвращается и доверие моряков к генералу. Путешествие, которое придется совершить теперь, когда не удалось пройти в северных широтах над Америкой, их не страшит.
Они говорят о нем так легко, будто нам предстоит переплыть реку. Но бояться стоит. Тихий океан вдвое больше Атлантики по размеру и славится яростными бурями. Mare Pacificum, так его называют. Я скорее назвала бы его Mare Furiosum[24].
На всем корабле я единственная его пересекала. Но пусть кто-то другой расскажет им, сколько испанских галеонов сгинуло между Акапулько и Манилой. Я не стану описывать изматывающую скуку долгого путешествия. Не упомяну, что, сбившись с курса, можно заплыть в зону мертвого безветрия и бессильно наблюдать, как день за днем тают вода и провизия, пока не остается ничего, кроме ремней из сыромятной кожи и горькой морской воды, чтобы выжить.
Я не стану вселять в них беспокойство, потому что другого пути в Англию нет: южные проливы стережет военный флот испанцев, северные прочно скованы льдами.
– Томас, чем ты займешься, когда вернешься домой? – спрашиваю я дерзкого дьяволенка, когда мы драим палубу однажды утром.
Он отвечает, не задумываясь:
– Для начала буду держаться подальше от постоялых дворов на берегу. Никто и никогда больше не заставит меня выйти в море. Я возьму все, что заработаю, и двинусь в самую глубь Англии. Желательно в горы, если они там есть. И наймусь в подмастерья как можно дальше от побережья.
– На какую работу?
– Обмолотчиком риса, – говорит он с ухмылкой.
Дневная работа окончена, виола внизу играет быструю и радостную мелодию, когда я слышу крик с палубы. Приоткрыв дверь, я выглядываю в щелку. В кои-то веки стоит ясная ночь, какой мы не видели с тех пор, как покинули Новую Испанию и взяли курс на север.
Ярко-желтый диск почти полной луны окружен бледным мерцающим ореолом. Ночной воздух прохладен. Я кутаюсь в мантилью.
– Смотри! – кричит Коллинз. – Видишь?
– Что? – корабельный кок Легг, запрокинув голову, смотрит в ночное небо.
Коллинз показывает на яркую звезду.
– Комету!
– Это не комета! – успокаивает Легг. – Это Венера. Просто в туманной дымке, но это точно она.
– Нет, комета, – угрюмо настаивает Коллинз. – Это знак Божий, что мы идем правильным путем.
Крякнув с досады, Легг идет в трюм, навстречу ему поднимается Диего.
– Почему ты так уверен, Коллинз? Может, наоборот, Всевышний подает знак, что мы идем неверным путем? – Диего нравится дразнить Коллинза.
– Эй, муньекита! – улыбается он, замечая меня в дверях. – Я поражен, что тебе приходится открывать дверь, чтобы выглянуть наружу, как простой смертной.
Я отхожу в сторону, впуская его в каюту.
Меня обдает холодным воздухом, когда он проходит мимо. От него пахнет землей и лесом. И терпким дымом сигар.
– В этих краях тебя считают кем-то вроде богини, да?
Я сажусь на кровать, где и сидела до того, как Коллинз отвлек меня своими воплями о комете, и разглядывала изображение бога-птицы, которое индейцы подарили Джону. Я не позволила генералу выбросить картину в море, но достаю ее, только когда его нет поблизости.
Диего наливает воду из кувшина в таз на столе и смывает жир и смолу с рук.
– Может, это правда? – спрашивает он через плечо. – Если подумать, когда я впервые увидел тебя, ты показалась мне фантастическим существом из другого мира. Прекрасной джиннией среди драгоценностей и сокровищ, разбросанных у твоих ног.
