Позади него сидит Даути-младший. Я упросила – умолила генерала, – чтобы на этот раз он сошел на берег. Ибо «когда сильный с оружием охраняет свой дом, тогда в безопасности его имение». Он улыбнулся, увидев, как усердно я изучаю Писание. Да и куда ему идти в этой глуши? Генерал согласился, но, сидя в носу шлюпки, не сводит с Даути ястребиного взгляда.
Волна высокая, идти тяжело. Матросы изо всех сил налегают на весла.
– Конечно, – говорит Кэри, как будто в продолжение разговора, хотя все молчат, – хроники повествуют, что Старый Альбион был основан тридцатью тремя принцессами, которых изгнали с родины и пустили по течению в лодке без руля.
Кэри делает паузу, словно ожидая ответа, но матросы продолжают грести. Он возвышает голос над плеском весел:
– И вот мы, восемьдесят мужчин, – и одна женщина, добавляю я в уме, – плывем, чтобы завладеть этой девственной землей – Новым Альбионом.
Эйот вскидывается:
– Похоже, не такая она и девственная, место уже занято, мастер Кэри. – Он показывает веслом в сторону дыма в гуще леса на востоке.
– Почему их изгнали? – спрашивает Томас.
– Кого? – Взгляд Кэри устремлен на далекие горы его новой земли.
– Принцесс.
– Ох, парень, – снова поворачивается к нему Кэри. – Обыкновенная история женского вероломства. Они замышляли убить своих мужей-королей.
– Наверное, у них была серьезная причина? – спрашиваю я.
Мне кажется, Кэри никогда в жизни не шутил. Он смотрит на меня с ужасом и, кажется, собирается прочитать целую проповедь, но Томас продолжает свои расспросы.
– А как появились люди Старого Альбиона, – хочет он знать, – если были одни принцессы и не было принцев?
Кэри хмурится, пытаясь вспомнить. Он бормочет:
– Вспомнил! – наконец говорит он. – Хроники рассказывают, что принцессы спаривались с духами земли, чтобы произвести на свет потомство. Так появились первые бритты.
Я громко смеюсь. От Кэри, ученого, презирающего невежество, я не ожидала такой глупости. Духи не могут спариваться, потому что у них нет тел.
Он бросает на меня яростные взгляды, но все же краснеет, когда осознает, как глупо его история звучит для чужеземки. Шлюпка останавливается, и мы высаживаемся в воду у берега. Вода доходит до середины бедер.
Даути, который больше года не ступал на сушу, падает на четвереньки. Он зарывается руками и ногами в песок, словно собирается посадить себя в него, как дерево, утыкается лбом в землю и тихонько плачет.
Мы своими руками строим на берегу если не совсем крепость, то все же укрепленный форт.
Мужчины нарубили в лесу огромных деревьев – стволы у них такие толстые, что их невозможно обхватить вдесятером – и сложили бревна друг на друга, чтобы получилась ограда, защищающая нас с трех сторон. Четвертая сторона открыта к морю, где у причального столба привязана шлюпка.
Корабль поставили на якорь вблизи берега – после того, как вытащили на берег и очистили днище от ракушек и водорослей, переворачивая его на один, а затем на другой бок. Всю обшивку отремонтировали, законопатили и смазали.
По периметру ограждения для защиты от дикарей расставлены пушки – все восемнадцать, которые матросы приволокли на берег с немалым трудом и грязной руганью.
Половину внутреннего пространства форта занимает навес, сооруженный из парусов, под которым мы спим и едим и где сложены сокровища, извлеченные из трюма корабля, хотя вокруг на тысячу лиг нет никого, кто мог бы их украсть.
Это нужно видеть: высоченная гора сундуков с серебряными монетами и слитками, тонким фарфором и драгоценными каменьями. Где-то в недрах этой кучи находится «Слава Кортеса». Наверное, во всей Новой Испании не найти такой вызывающей зависть сокровищницы. Она привлекает жадные взгляды каждого матроса, но все товары учтены и записаны. Большая часть будет вручена королеве или возвращена с процентами вкладчикам, снарядившим экспедицию. Остальное достанется генералу, и он выделит каждому, кто вернется с ним в Англию, долю богатства в соответствии с рангом и должностью.
Каждый день заполнен делами. Плотники на берегу пилят на доски гигантское дерево, чтобы починить борта, пострадавшие от ударов ледяных гор на севере. Кузнец оборудовал кузницу и вместе с подмастерьем кипятит в чане вар, чтобы засмолить протекающие бочки и свежие заплаты из сырых досок.
Стоя в море, матросы отстирывают грязь и смолу с зимней одежды, хотя убирать ее рано: стоит солнцу зайти за горизонт, мороз щиплет голую кожу и пробирает до костей.
Я сижу неподалеку на песке, из которого, как пучки волос, пробивается трава, зашивая и латая паруса, изорванные в ледяных просторах. Работа тяжелая, иглы длинные, как ножи, чтобы проткнуть холст. Руки устают и болят.
