Жизнь повсюду. Ее буйство невозможно сдержать. Грибы растут на мху, который растет на стволах. Зверьки, похожие на кошек, смотрят на нас с нижних ветвей. Насколько хватает глаз, высятся деревья, источая аромат жизни и изобилия. Корявые и узловатые корни тянутся по земле, глубоко врастают в почву, чтобы закрепиться. Поникшие ветви – как руки танцующих женщин. Высоко в кронах шелестят листья, просвеченные насквозь солнцем.
Никогда в жизни мне не пришлось бы есть заплесневелые червивые сухари, если бы я жила рядом с таким лесом: пища повсюду в изобилии.
«Воззри, Мария, на дары щедрого Бога, предназначенные нам, Его детям, которых Он любит и оберегает!»
Мадре де диос, мысленно усмехаюсь я, а я-то думала, что оставила Флетчера в форте.
Младенец почти все время спит и просыпается только для того, чтобы попросить молока. Его мать переворачивает люльку вперед, не отвязывая ее, чтобы он мог сосать грудь.
Женщины переходят к сбору папоротников и листьев. Они выкапывают корешки растений и стесывают кору с деревьев маленькими топориками.
Я собираю в свою корзину ягоды и семена, чтобы взять их с собой, когда мы уплывем отсюда. Женщины поняли мою цель и помогают собирать красные ягоды и другие растения, которые ими ценятся, показывая, для чего каждое используется. Женщина со шрамом, отломив кусок коры, прикладывает его ко лбу, морщась как будто от головной боли. Старуха выкапывает корень и держится за живот – он помогает от расстройства желудка.
Настроение Эльдоквилы постоянно скачет: то она сурова со своими спутницами, то ласкова. Остальные женщины подчиняются ее приказам, за исключением старухи, которая делает все что ей заблагорассудится и насмехается каркающим смехом – ак-ак-ак! – над болтовней, которая ей не по нраву.
Из леса мы выходим на луг с высокой травой и фиолетовыми цветами на длинных стеблях, которые смотрят вниз на озеро, гладкое как стекло. На дальней стороне озера тесно растут деревья, прямые и узкие, как зубья частого гребня, а за ними громоздятся серые горы.
Мы делаем привал и расстилаем на земле одеяла, приминая высокую траву.
Женщины достают из заплечных сумок кожаные мешочки, зашитые наглухо. Они распарывают швы ножами с костяными рукоятками: каждая женщина носит такой в ножнах на предплечье. Внутри мешочков вяленые полоски оленьего или козьего мяса, плотно пересыпанные ягодами и залитые животным жиром.
Это очень вкусно, и мы едим в свое удовольствие, сидя у озера. Солнце пригревает, ветер позади шумит ветками деревьев. Малыш сосет и спит. Он хнычет, и мать укачивает его на доске у себя на коленях, пока он не успокаивается.
Я протягиваю руки, прося подержать его. Мать хмурится, и Эльдоквила гневно выговаривает ей. Нехотя женщина дает мне ребенка. Негнущийся, туго спеленутый в меха и шкуры сверток, крепко привязанный к доске веревками из сученой конопли.
Я держу его некоторое время. Когда он спит, все его сны написаны у него на лице. Бровки взлетают вверх, лобик сморщивается, затем снова разглаживается. Крошечный ротик зевает, показывая беззубые десны. На изогнутой верхней губе болезненная припухлость, натертая от сосания, и даже во сне он причмокивает губами, будто продолжает есть. Целый мир в таком маленьком теле.
У меня был такой же ребенок. Мальчик. Совершенный во всех отношениях. Он был у меня всего три дня. Я кормила его. Обнимала. Восхищалась им. И не могла выпустить из рук ни на минуту, как мать этого младенца, даже чтобы поспать. Я надеялась, что его оставят со мной, пока дон Франсиско не привел в комнату над таможней в порту Лимы, где я была заперта, какую-то даму-испанку.
Она поставила у двери свой бумажный зонтик.
Снаружи доносился шум рынка, гул повседневной жизни. Голоса людей, пытающихся сторговать кукурузу или шкуры за лучшую цену. Улюлюканье толпы при виде раба, которого порют плетью. Лай собаки.
Дон Франсиско закрыл окно. Дама протянула руки, чтобы взять ребенка. Я думала, она пришла подвязать бандажом мой живот. Полечить меня после родов припарками из трав. Так что я передала мальчика ей. Даже не поцеловала напоследок. А она взяла его и убежала, я слышала стук ее шагов по каменным ступенькам.
Я уставилась на дона Франсиско. Я словно впала в оцепенение, тупо глядя на зонтик, который дама забыла в спешке.
Ударил церковный колокол. Его гул отдался во всем теле, еще не зажившем и не оправившемся после родов. Я чувствовала, что разум покидает меня.
Он подождал, пока колокол отзвонит, и сказал: «Корабль – не место для ребенка. Завтра мы отплываем».
Я возвращаю младенца матери, которая судорожно вздыхает от облегчения. Она осматривает ребенка, вдыхает его запах, гладит взлохмаченные волосики, мягкое ухо и играет крошечными пальчиками, которые он выпростал из пеленки. Я была неправа. Он не заключает мир в себе. Они вдвоем составляют мир, заключенный друг в друге.
Мое тело болит, как в тот день. Острая боль ниже груди, натяжение пуповины.
Где он сейчас, мой малыш? Кто его ласкает? Ему нет и двух лет. Если он жив, он научился ходить. Я даже не успела назвать его. Я тру верх живота, и боль проходит.
