А моряки сейчас хотят только одного: излить на кого-нибудь свою ярость. Пайк с радостью отомстит и мне, и Эльдоквиле.
– Это сделала я, – я встаю и обращаюсь к генералу. – Пайк ошибается. Это я ударила его ножом.
Я оттягиваю рукав рубашки, тяну за шнурок и бросаю окровавленный нож Эльдоквилы к ногам генерала.
Пайк молча наблюдает за мной. Генерал берет нож и осматривает его. Моряки смеются и поднимают чарки в воздух.
– Грязная Иезавель! Предательница! Повесить ведьму!
Диего вскакивает на ноги.
– Ни с места, Диего, – предостерегает генерал, направляя на него клинок. – Это правда, Пайк?
Пайк суживает глаза. Я отслеживаю момент, когда он решает отбросить обвинения против язычницы и переключиться на другую жертву.
– Было темно, – говорит он. – Возможно, я ошибся.
– Я готова остаться, – говорю я генералу. – Оставьте меня здесь в качестве наказания. Я готова основать колонию.
Генерал разглядывает рукоять ножа, искусно вырезанную из кости в виде медведя с занесенными над головой лапами. Он вертит нож в руках, исследует прочное крепление лезвия к рукояти. На пробу колет острием палец, чтобы проверить заточку.
– Но тебе нельзя доверять, – говорит он так тихо, что я едва слышу его из-за треска поленьев в костре. – Ты в сговоре с дикарями. Откуда у тебя их оружие?
– Эльд… одна женщина дала мне нож.
– Значит, они вооружили тебя. Против нас?
– Нет! – выкрикиваю я.
– А ты, Диего, – обращается к нему генерал. Его тихий голос опаснее открытой вспышки гнева. – Где ты был весь день?
Диего делает шаг ко мне, но генерал снова направляет на него нож.
– Она беременна! – кричит Пайк. – Вы не можете оставить ее здесь! У нее в животе ваш ребенок, христианский ребенок!
Генерал поворачивается к нему с открытым ртом и краснеет до корней волос. Он теряет дар речи.
Малхайя диос! Я пытаюсь найти выход, но голова отказывается соображать. Все сейчас смотрят на меня. Диего отступает деревянной походкой, сжав кулаки. Теперь в его глазах плещется холодная ярость и ни капли нежности. И что мне остается делать? То, что остается женщинам вроде меня.
– Это не христианский ребенок! – шиплю я. – Я не христианка! Я отрекаюсь от вашего бога. Да лучше я обниму дьявола, чем вашего жестокого, несправедливого бога!
– Мария! – Флетчер, запинаясь, бросается ко мне.
Генерал удерживает его за руку. Он будто застыл, только глаза моргают.
Но я уже не могу остановиться.
– Я отрекаюсь хоть от пяти тысяч ваших христов! – Из меня выплескиваются все грязные ругательства, которые я слышала от рабов, когда их наказывали плетьми или огнем, от девушек, сыпавших оскорблениями, когда их тащили из постелей или с рынка. – Я отвергаю господа, его рогоносца-отца и его блудницу-мать. Я проклинаю мертвого бога, деву, архангелов и всех святых.
Диего смотрит в ужасе, будто я сошла с ума.
Я задираю голову к небу и кричу:
– Приди, дьявол, и забери меня! Я отдаюсь тебе.
Никто не произносит ни слова. Даже с лица Пайка сползла вечная ухмылка. Он смотрит на генерала с тревогой. Генерал и ухом не ведет.
В Новой Испании самыми грязными из всех богохульств считаются оскорбления Пресвятой Девы. Самое худшее, что я когда-либо слышала от человека, пытаемого кипящим маслом, это призыв к Ее содомии посредством распятия. Но для англичан это не годится. Они поклоняются не Деве, а Книге, поэтому я ору:
– Мне плевать на вашу Библию! Срать на Евангелия!
Наконец генерал приходит в себя. Он наотмашь бьет меня по щеке и, трясясь от ярости, приказывает своим людям схватить меня. Они связывают мне руки тем же шнуром, которым был примотан к руке нож.
Раковины мидий, деревянные миски и крошечные дротики зубочисток сыплются на меня дождем, матросы швыряют в меня всем, что подвернулось под руку. Они кричат и издеваются. Я купаюсь в их насмешках и наслаждаюсь болью от пощечины.
Лежа у догорающего костра со связанными руками, я кашляю, задыхаясь от дыма. Мужчины храпят вповалку, упившись элем, валяясь, как куча пропитанных смолой тряпок. Генерал дремлет в личной палатке, Диего с ним. Со связанными руками я не могу ни найти удобного положения, ни перевернуться на твердой и каменистой земле, ни остановить бег мыслей. Что он со мной сделает? Он не может убить меня, пока не родится ребенок.
Может быть, генерал все-таки оставит меня здесь. Почему он предложил это предателю Даути, а мне – нет? Я знаю, что бесполезно пытаться разгадать мысли генерала. Проще предсказать, куда ударит молния.
