Но что тут поделаешь? Найти индейцев в их родных лесах – невыполнимая задача. Генерал не может отправить за ними погоню и потерять еще часть команды, которая необходима, чтобы благополучно доплыть домой. Он практичный человек, хладнокровный, глаза и сердце генерала целиком сосредоточены на его миссии. Он ничего не сможет сделать.
Мертвых хоронят у подножия холма. Мне не разрешают присутствовать, но я наблюдаю за ними из ворот с часовым, стоящим надо мной. Двадцать неглубоких могил с узкими насыпями. Генерал приказывает изготовить медную табличку, записать на ней, что здесь произошло, и прибить к столбу. Двадцать имен с датами смерти и описанием их великой жертвы. По его словам, их смерть была не напрасна. Они погибли, завоевывая эту землю для ее монаршего величества королевы Елизаветы.
Усталые мужчины возвращаются в форт, надевая на головы шляпы. Диего останавливается возле меня и ждет, пока пройдет последний.
– Почему ты не сказала мне о ребенке?
Мне не нравится, как высокомерно он на меня смотрит.
– Потому что это не твоя забота.
– Значит, ребенок не мой?
Конечно не его – неужели он не умеет считать?
– Его? – он дергает головой в сторону палатки генерала.
– Нет. Не его и не твой. Только мой.
– Ты обманула меня, – холодно говорит он, глядя поверх моей головы на море. – Скрыла чужого ребенка у себя в животе. Я был прав насчет тебя с самого начала: ты всего лишь шлюха.
Он уходит к генеральской палатке, унося с собой все надежды, которые оставались у меня в этом мире. Он, как и любой мужчина, считает, что женщины как ведьмы – вертят мужчинами как хотят. Когда ясно, как день, что все как раз наоборот.
Я смотрю, как матросы разбирают палатку. Они загружают ружья, бочки с водой, съестные припасы, паруса и многочисленные украденные сокровища на корабль, чтобы отплыть с приливом.
Что касается меня, то, когда форт полностью пустеет, меня, все еще связанную, грубо толкают в шлюпку и везут к чернеющему в сумерках силуэту корабля.
Так что я не останусь здесь. А Ирландия, похоже, мне больше не светит. Сердце болит при мысли, что я больше никогда не увижу Эльдоквилу и потеряла единственного друга, который был у меня на этом корабле. Но в самой глубине сердца я радуюсь. Потому что в Новом Альбионе не будет английской колонии.
Снова двадцать восемь дней в море. Двадцать восемь дней в клетке с единственной грубой скамьей для сидения и сна.
Мой живот растет. Тело опухает до кончиков пальцев. Я постоянно чешусь. Расчесываю кожу, словно от укусов вшей, пока кровь не начинает пятнать белье. Я шагаю туда-сюда. Пространство клетки ограничено: три шага вперед, три назад, и так до бесконечности.
Каждый день галеты, по четвергам вяленая оленина из Нового Альбиона, трижды в неделю солонина – рыба или свинина, вот и все лакомства. Томас ворует их и приносит мне после наступления темноты.
Тут же ведро для моих нужд. Я использую его часто, потому что меня все время тошнит. Акушерка из Лимы говорила, это хороший знак. Значит, с ребенком все в порядке.
Клетка расположена так близко к насосам, что кажется, будто они стучат у меня в голове. Лязг металла, без конца, день и ночь. Одного этого достаточно, чтобы свести человека с ума.
Каждый вечер мне позволяется выходить на палубу для молитвы, хотя меня держат отдельно от мужчин, и я ни с кем не разговариваю.
Диего не приходит. Во время молитвы он занят другими делами. Я думала увидеть Джона, но и он не появляется.
Так что кроме Томаса, который прокрадывается ночью и просовывает мне через решетку двери кусочек солонины, горсть орехов или семечек и лимон, чтобы уберечься от цинги, единственная живая душа, с кем я разговариваю, заполняя бесконечную пустоту дней, – это Флетчер. Он приходит ежедневно. Чтобы вернуть меня к Богу, как он считает.
Сегодня утром, едва завидев его бледное лицо за решеткой, я спрашиваю, прежде чем поздороваться:
– Когда меня выпустят?
Флетчер входит, и проникший вместе с ним дневной свет падает на пол, и я, вздрагивая от отвращения, замечаю, что в куче сена что-то шевелится.
– Когда ты отречешься от гнусного богохульства и попросишь прощения за свой великий грех и отступничество.
Закрывшаяся за ним дверь отрезает слабый свет из трюма, но у него есть свеча, и он ставит ее в угол. Она мерцает там, в одном шаге от сухой как порох травы.
Затем открывает клетку, чтобы выставить ведро за дверь.
– Откажись от отречения, которое ты совершила по глупости, – говорит он, садясь рядом со мной на скамейку. – Скажи, что была не в себе. Он великодушный человек и умеет прощать. Если ты поступишь так, он поверит, что ты не была в сговоре с дикарями.
– Что-то вы не думали, что он способен на прощение, когда были больны, – напоминаю я. – Тогда вы называли генерала бесчестным человеком.
Он закашливается, но ничего на это не отвечает, а демонстративно достает Библию из-под рубашки.
– Освежим в памяти молитвы, Мария? Для твоего крещения.
– Я не стану креститься.
