– Смотри в будущее, – он вкладывает книгу мне в руки. – Тебе действительно повезло найти истинное Слово Божие. Никогда бы ты не услышала его, оставаясь в среде испанцев. В Англии вас ждет полноценная жизнь во Христе – и тебя, и твоего ребенка.
– Я не хочу плыть в Англию. Я хотела остаться в Новом Альбионе.
– Когда ты предаешь себя в руки Бога, Мария, уже неважно, где ты находишься.
Нет, вот как можно верить в такую глупость?
– Не оглядывайся назад, Мария. Это еще никому не принесло пользы. Вспомни жену Лота.
Из всех мрачных библейских историй эту я, пожалуй, ненавижу сильнее всего. Я стучу босыми пальцами ног по полу.
– Да, я помню. Вы давали мне этот урок на прошлой неделе. А напомните, мастер Флетчер, как ее звали?
– Жену Лота?
– У нее ведь было собственное имя? Эстер, может, Руфь или Мария?
Он выпрямляет спину.
– Несомненно, у нее было имя. Но оно не записано.
– Может, это сочли неважным?
Он неправильно понимает меня.
– Ты права, Мария! Это не важно. Важно то, что она оглянулась, когда бежала из нечестивого города Содома, и за это была наказана. Превратилась в соляной столп.
– Почему нельзя оглядываться назад?
Свеча отбрасывает тень на стену, длинноносая марионетка, повторяющая каждое движение капеллана, кривляется на ней.
– Потому что Бог запретил, Мария. Вот почему.
– И она была наказана лишь за то, что напоследок оглянулась на свой дом? – Марионетка дрожит с закрытым ртом. – На те места, где росла ребенком, где растила собственных детей? На дом, который горел и рушился? – В своей ярости я срываюсь с цепи, как злая собака. – Думаю, я дам госпоже Лот собственное имя, раз уж рассказчик этой истории не удосужился. Я назову ее Ллени, в честь моей бабушки.
– Красивое имя, Мария, однако…
– Правильно ли я поняла, мастер Флетчер, что Лот отдал двух дочерей на поругание толпе, которая подвергла их побоям и изнасилованию, чтобы спасти от этой участи ангелов?
– Это правда, Мария…
– И после этого он – праведник Содома, а она – подвергшаяся наказанию грешница?
Он опускает взгляд в пол.
– Непостижимы пути Господни для нас, смертных, Мария…
– Отчего же, я нахожу их вполне постижимыми.
– Мы блуждаем во… – Он сбивается, потеряв мысль. – Ты просто не можешь ослушаться Божьего повеления, Мария.
– Даже когда оно жестоко или глупо?
– Бог никогда не бывает жесток, Мария, Он всегда справедлив.
– Вы неправы. Он справедлив не всегда.
– Мария, моя дорогая…
– Не так он хорош, ваш Бог.
– Ты не ведаешь, что говоришь, – говорит он, снова начиная волноваться.
Но это он не знает, о чем говорит. Что он может знать? О положении настолько низком, что тебя лишают даже собственного имени. О том, каково смотреть, как рушится все, что ты знал и любил.
– Она заслуживает уважения, Мария.
– Кто? – Я уже и думать забыла о жене Лота.
– Жена Лота.
– Ллени.
– Ллени, – вздыхает капеллан. Он упирается руками в колени, чтобы встать. – Ибо церковь была известна в первые дни нашей религии как соль земли, потому что она пребудет вечно. Так что, по правде говоря, это честь, что жена Ло… что Ллени превратилась в соляной столб. Ее почтили сравнением с самой матерью церковью. Нужно радоваться, что она утратила плоть, подверженную тлену.
Флетчер уходит, а я продолжаю барабанить пальцами ног по полу. Он закрывает дверь и забирает свечу, снова оставляя меня в темноте.
Что ж, а я сделана из тленной плоти. Так же, как моя бабушка, которая, как жена Лота, оглянулась назад и тут же пожалела об этом, когда мы бежали из нашего горящего города.
Она видела то, чего никогда не хотела бы видеть, запретила мне смотреть и велела бежать вперед и не оглядываться. «Смотри на тропу», – сказала она, толкая меня в спину, когда я, спотыкаясь, бежала прочь от болота в лес.
Но, конечно, я оглянулась, потому что я тоже человек и это был мой дом. И даже если бы сам Всевышний запретил мне, я бы все равно посмотрела, и теперь не могу это забыть.
Эти картины, как наяву, стоят передо мной.
Мужчины, которые пришли в дом моей матери в грязных сапогах и испачкали речным илом чистый камышовый пол.
Как они гнали нас пиками и мечами из дома к деревенским воротам. Из каждого второго дома выходили женщины и дети, подгоняемые уколами в спину. Наших мужчин к тому времени давно не было. Они ушли на баррикады еще на рассвете, намазав тела маслом и надушившись для войны, под бой барабанов и рев боевого рога. Остались только женщины, дети и старики.
Англичане метали подожженные копья в сухие, как трут, крыши. Пламя взметнулось в небо. Воздух стал горячим и вязким от дыма, плавился от жары. В искривленном мареве ничто не выглядело реальным.
Они пинками согнали нас к священному хлопковому дереву. Идолы и приношения, которые мы клали к его корням, умоляя предков о защите, были растоптаны и разбиты. Мне казалось, я слышала вопли духов, их крики протеста против богохульства и насилия. Теперь-то я знаю, что это пуля просвистела возле самого уха.
