Что они забрали в плен наших родных: именно такую цену они потребовали от англичан за то, чтобы привели их сюда.
Что сейчас они хвастаются друг перед другом пленниками в разбитом посреди леса военном лагере, а потом убьют всех, не щадя ни мужчин, ни женщин, ни детей, как это у них принято.
Восемьдесят два дня в клетке.
Земли по-прежнему не видно.
Мы плывем слишком долго. Что-то не так. Паек урезали, потом еще и еще раз. Воды с каждым днем все меньше, и та несвежая и тухлая.
Насосы клацают и гудят. Матросы, откачивающие воду, ропщут и ругаются. На палубе звонит колокол Уатулько, и все разбегаются нести вахту. Шаги грохочут по доскам у меня над головой.
Звуки эхом разносятся по трюмам и закоулкам корабля, докатываясь до каморки, где я лежу, изнывая от жары.
Я, как мой ребенок, заперта в темном чреве качающегося корабля. И тоже мечтаю выбраться наружу, чтобы прекратились теснота и тошнота, когда непонятно, где верх, где низ.
На корабле не место для ребенка, сказал дон Франсиско, когда отнял его у меня и отдал другой женщине.
Он был прав, я поняла это еще тогда. Но и для меня тут не место.
Все, о чем я могу думать, – что мы пристанем к берегу.
Я буду умолять генерала о прощении, возьму обратно хулящие Бога слова. Только ради того, чтобы выйти из клетки и покинуть корабль.
Больше ни о чем. Я твержу, как молитву: твердая земля под ногами. Свежий воздух для дыхания. Вода, чтобы смочить пересохший язык.
Мне больно стоять. Тело ребенка, растущего внутри меня, давит на кости. Чтобы уменьшить тяжесть, я прислоняюсь к стене, встаю на четвереньки, как животное.
Корабль швыряет сильнее. Мне приходится лечь на бок, чтобы не упасть. Тошнота не прекращается.
Она ворочается внутри меня. Требует больше пространства. Я не могу считать ее ребенком, это какая-то язва, растущая внутри. Она отнимает то немногое, что у меня осталось. Запирает меня изнутри, так же, как снаружи.
Я начинаю ее ненавидеть. Пусть забирает ее. Пусть делает с ней, что хочет. Отнимет у меня и этого ребенка. Только бы выйти. Что угодно, лишь бы выйти отсюда.
Надвигается буря, я чувствую это по усилившейся качке.
И тогда приходит он.
Как раз когда я лежу на полу, обнимая рукой ведро, и меня тошнит.
Мерзавец, он ждал восемьдесят два дня, чтобы навестить меня.
Он стучит в дверь, как будто я имею право кого-то впускать или не впускать, садится на пол, вытянув перед собой ноги, и ставит рядом миску. Не буду смотреть на него и вообще сделаю вид, будто его здесь нет.
Но в миске не обычный рацион. Рис и мясо. Никаких червивых сухарей, которые приходится грызть с закрытыми глазами. Наверное, Томас очистил рис от шелухи.
Я смотрю на его ноги – обутые, не босые! И резко сажусь, тут же позабыв свой план показать ему полное презрение.
– Земля на горизонте?
– Нет. Но надвигается буря. Ешь. Горячей еды долго не будет, пока мы снова не сможем развести костер.
– Не могу, – рыдаю я, и меня снова рвет.
Диего кладет руку мне на спину.
Я вытираю рот.
Он протягивает ложку, которую подарила мне на севере старуха, говорящая с духами. Ее отобрали вместе с сумкой и всеми вещами, когда бросили меня в клетку. Я беру ее и провожу большим пальцем по фигуркам на рукояти, трогаю острые концы оленьих рогов. Клюв орла. Новые ощущения оживляют и придают мне сил.
– Сильный шторм? Генерал волнуется?
– Волнуется? – возмущенно фыркает Диего. – Да он им наслаждается. «С нами Бог! Нам нечего бояться! Мы должны наполнить наши сердца и умы словом Божьим! Как он наполняет наши паруса ветром! Будем же уповать на Его Отеческое Провидение. Наконец мы узнаем, кто из нас настоящий моряк!»
Теперь он очень похоже подражает генералу, лучше, чем раньше.
– Выпусти меня.
Он застывает.
– Я не могу.
– Почему ты не приходил? Все еще сердишься на меня?
– Нет, муньека, – тихо говорит он. И смотрит на свои сапоги. – Я думал, что смогу помочь тебе больше. Что уговорю генерала.
– Да он же никого не слушает! – Я бью кулаком по доскам пола.
Он берет мою руку и целует ладонь.
Диего встает, и я понимаю, что больше не смогу ни минуты провести в одиночестве.
– Выпусти меня! – рыдаю я. – Я умолю его о прощении, отрекусь от своих слов. Пожалуйста, выпусти меня.
Он стряхивает меня с ноги, как собаку.
– Не могу. Слишком многое нужно сделать… – Он нетерпеливо смотрит на дверь, желая уйти. – Жди. Ешь, когда можешь есть. Здесь ты в большей безопасности, чем в другом месте. – И уходит, не попрощавшись.
Затем его лицо снова появляется в решетке.
– Если во время шторма дела будут плохи, я приду.
Снова уронив голову на пол, я вижу тусклый свет в щели под дверью, когда он закрывает ее и возвращается на верхнюю палубу.
В последнее время в голове постоянно всплывают слова навигационной книги генерала. Повторяются по кругу, как будто дьявол нашептывает их на ухо.
