Там, под священным деревом, я все еще была с мамой и сестрами, мы крепко держались друг за друга, хотя нас толкали и тянули во все стороны. На руках у мамы плакал Фоде и никак не мог остановиться. Англичане тыкали в его сторону мечами и кричали на мать, чтобы она успокоила ребенка. И тогда она начала петь. Среди разрывов пушек, скрипа высоких деревянных ворот и детского рева она запела колыбельную, которую пела каждому из своих детей.
Дым застлал солнце. Пепел падал, как семена огня. Ворота трещали. Скрип усиливался. Толпа двинулась и подхватила нас, отрывая ноги от земли, и понесла к воротам.
Но в расширяющуюся брешь ворвались наши враги из народа буллом, размахивая ножами и боевыми топориками. Они убивали нас на месте. Землю заливали реки крови.
Англичане начали палить из пушек, я впервые увидела их в действии: уши закладывает от грохота, люди падают, как по волшебству, утопая в лужах собственной крови.
Я цеплялась за мамин пояс, но она и так еле стояла с ребенком на руках. Сестры, крича от страха, тоже хватались за нее.
Я не могла видеть, куда мы идем. Кто-то толкнул меня в спину и оторвал от матери. Кто-то падал под ноги, но нас все равно тащило вперед вопреки нашей воле.
Меня со всех сторон стиснули тела, сражающиеся за место под солнцем, как деревца в подлеске. Я слышала, как мать зовет и зовет меня по имени, но она оказалась далеко впереди. Недостижимая и потерянная для меня навсегда.
Кто-то дернул меня за локоть.
– Идем, Макайя, – позвала бабушка. – Сюда.
Она говорила тихо. Я последовала за ней. Прочь от ворот, к пролому в баррикаде. Здесь людей было меньше. Идти вперед стало легче. У себя за спиной мы слышали грохот орудий, крики и резню. Но продолжали идти.
Большинство пошло другим путем. В сторону болота. Когда мы оглянулись, я увидела над толпой голову матери, но не сестер. Малыш Фоде все еще был у нее на руках, я видела его кудрявую головку. Я позвала маму.
– Не останавливайся, Макайя, – сказала бабушка. – Мы найдем их позже.
Мы дошли до опушки леса, где тропа ведет в рощу деревьев бафия со сладким запахом. Впереди нас люди растворялись в темноте. Сзади раздавался свист и крики. Один старик упал, и бегущие затоптали его насмерть.
Я снова искала маму.
С возвышенности нам было видно то, чего они не могли видеть. Те, кто бежал впереди них к болоту, думая добраться до лодок на реке, увязли и теперь тонули в черной грязи.
Но сзади напирали новые люди, спасающиеся бегством от сверкающих ножей булломов. Они не останавливались. Каждого, кто упал, засасывала трясина. А те, кто бежал следом, только глубже втаптывали извивающиеся тела в ил.
Англичане в полном замешательстве наблюдали всеобщую панику, перекрикиваясь друг с другом и стреляя в воздух. Я тогда не понимала, а теперь знаю, что они вовсе не желали нам смерти. У них была совсем другая цель. Мы были нужны им живыми.
Я звала маму, чтобы предупредить ее. Но за жалобными стонами умирающих, боевым кличем булломов и грохотом орудий она меня не слышала.
Она прижимала Фоде к груди. Он все еще заходился плачем, крепко зажмурив глаза и запрокинув голову, я видела его широко открытый рот.
Потом мама упала. Когда сзади стали напирать другие люди, они втоптали ее в грязь, как и тех, кто упал до нее. Пока могла, она держала Фоде высоко на вытянутых руках. Надеюсь, Дава и другие мои сестры оставались с ней. Я не знаю. Я видела только ее руки и младенца, которого она держала над черной грязью, даже когда сама погрузилась глубже в болото.
Я часто вспоминаю день, когда пришли англичане. Прокручиваю события в уме так и этак.
С тех самых пор, как Флетчер приходил в последний раз, потому что он больше не вернулся. У меня много времени, чтобы подумать.
О том, как мы с бабушкой прятались в лесу, дрожа от страха. О том, как англичане нашли нас и привели обратно на поляну возле нашей деревни. Дым по-прежнему валил из-под крыш домов, языки пламени лизали воздух, в котором смешались горькая вонь пороха и горелой соломы и сладкий запах обугленной плоти. Крики на болоте прекратились. Я больше не смотрела в ту сторону. На поляну согнали человек двести пятьдесят. Вооруженные англичане окружили нас, поставив на колени.
Теперь мы видели, что́ с людьми делают пушки. Поэтому никто не двигался.
Двести пятьдесят человек – это все, что осталось от нашей деревни. Когда ее впервые осадили, за баррикадами скрывалось шесть тысяч человек. Из всей моей семьи остались только я и бабушка. Из знакомых – престарелая Саба, учившая девочек танцам, и Бала, который показал мне, как ловить рыбу корзиной.
Бабушка гладила меня по волосам.
– Помни, Макайя, – шептала она, – что ты счастливица. Ты избрана змеей.
Издалека доносился бой барабанов наших врагов.
Мы понимали, что это означает.
