«Навигация учит, как проложить курс в открытом море, как учесть опасности, подстерегающие в пути, например, скалы, пески и иные препятствия такого рода. Как завести корабль в гавань при боковом или противном ветре; как сохранить корабль в шторм и привести в целости и сохранности в порт назначения».
Потому что теперь у меня есть порт назначения.
Здесь, в клетке, он так же реален, как если бы стоял перед глазами.
Мой порт отличается от всех, что я видела в Новом Свете. Там нет ни пушек, ни батарей. Ни ожидающих на берегу чиновников и солдат с мушкетами и шпагами. Никаких рыдающих женщин, оплакивающих детей, которых у них отобрали. Никаких мужчин в железных оковах, нагими выставленных в полуденный зной на продажу.
Никаких монахов или священников, которые приходят встречать несчастных прибывших, проверяя каждого на наличие признаков близкой смерти – не для того, чтобы спасти жизни, а чтобы успеть окрестить и спасти их души. Которые одевают нагих, потому что нагота якобы оскорбляет Бога, хотя кандалы при этом не оскорбляют.
Там никто не отберет одеяло у дрожащего ребенка, чтобы накрыть мертвеца, потому что тот был крещен, а ребенок – нет.
Порт, который я вижу, не имеет ничего общего с описанным. На самом деле он совсем маленький. Изогнутая полоса песчаного пляжа. Плоский причал из пальмового дерева, выдающийся в море. К швартовым кольям привязаны длинные, ярко раскрашенные красно-синие каноэ.
Я поднимаю глаза, чтобы взглянуть выше, но не на засовы дверей, а будто бы на зеленые холмы над моим портом и поля, перегороженные дамбами.
С полей доносится пение работающих женщин. А от широкой реки, которая ведет от моря в лес, доносится плеск воды и смех детей, ныряющих к корням мангровых зарослей за устрицами в лучах заходящего солнца.
Теперь у меня есть название для этого места: Terra Australis. Земля, еще неизвестная. Это мой порт назначения. Я сама его назначила.
Моряки говорят, в открытом море ты всегда в трех пальцах от смерти. Три пальца – толщина корпуса корабля. Все, что отделяет человека от волн. Ни разу до сих пор я не чувствовала, насколько это правда, хотя пережила на море множество штормов.
Запертая в недрах корабля, уткнувшись головой в борт, теперь я в полной мере ощущаю – всем сердцем и разумом, – ярость океана, обрушивающегося на слабый и гнилой корпус корабля.
Я вжимаюсь в угол, чтобы перестать кататься по полу, потому что корабль так яростно швыряет вверх и вниз, что меня трясет, как горошину в деревянной погремушке.
Стоя спиной к корпусу, я упираюсь ногами в скамью, удерживая ее в дальнем конце клетки. Все мои силы уходят на то, чтобы скамья не летала по каморке и не раздавила меня. Я ни на миг не могу отвлечься и передохнуть.
Ведро давно опрокинулось, расплескав содержимое, его я тоже держу, чтобы не пораниться из-за его хаотичных скачков. С каждым витком качки меня окатывает собственными отходами. Что это значит? А это значит, что меня рвет на пол и нужду я справляю прямо под себя, не сходя с места.
За пределами клетки матросы яростно качают насосы, теперь они работают постоянно, чтобы вода не набиралась в трюм. С лязгом и грохотом железа до меня доносятся их проклятия, эхом отдающиеся в темнице, словно нечестивые молитвы.
Ветер свистит изо всех щелей, визжа, как сам дьявол, проносящийся по кораблю. Доски обшивки стонут с каждой волной, врезающейся в борта.
«Если дела будут плохи», – сказал Диего. Насколько плохи должны быть дела, чтобы он пришел? И какая от этого польза? Только что я утону не в одиночестве. Потому что если мы начнем тонуть, все будет кончено. Мы лишь одинокий корабль, затерянный в просторах океана.
Раздается грохот, и сквозь панические вопли и богохульство слышны крики: «Тащи кувалды! Нужно больше пакли!» Мне не нужно подходить к решетке, чтобы понимать, что происходит. Швы обшивки расходятся, вода заливает корабль.
Мальчишки прибегают с просмоленной паклей, которую матросы забивают кувалдами в щели и проломы, а поверх пробоин приколачивают тонкие свинцовые пластины.
Ужас растет во мне. Он гудит в груди, расширяясь и углубляясь.
Снизу, из самого днища трюмов, доносится самый пугающий звук – натужный скрип грот-мачты о киль. Она содрогается, и стонет, и кренится под порывами ветра наверху то в одну, то в другую сторону. Ужасный звук. Мачта не устоит.
Я обхватываю голову руками.
Как долго я остаюсь в таком состоянии, я не знаю. Каждая минута наполнена страхом, сотни минут набегают одна на другую. Я не представляю, день сейчас или ночь, сколько времени мы пребываем во власти бури.
Он так и не пришел. Никто за мной не придет.
Вода хлещет в дверь. Она поднялась уже на два, на три дюйма. И прибывает с каждой минутой.
Теперь я и хотела бы услышать грохот насосов, но они остановились. Матросы сбежали из трюма.
Я здесь совсем одна, запертая в недрах корабля.
Мачта трется о киль. Волны бьют в борта.
В темноте я вижу сквозь проточенные жучками доски мох и панцири маленьких моллюсков, цепляющихся за днище корабля. А под ними, на множество морских саженей вглубь, только бездонная глубина океана.
