Зачем откладывать то, что неизбежно грядет? Зачем терпеть этот страх без конца? Я могу взять скамейку и пробить ей ослабленные доски. Три пальца – и я свободна.
Я обдумываю эту мысль. Вижу себя падающей в бездну, волосы разворачиваются веером, юбки развеваются, когда море поглощает меня.
Все мы вышли из вод, наполняющих чрево, и в воду я вернусь.
Неплохая смерть, сказал Коллинз. Безболезненная.
Все вышло из моря. В Перу говорят, что мир родился, когда океан вылился из мешка, принося с собой все живое.
В моей стране говорят не так. Зло исходит из моря, так мы говорили. Мы верили в это задолго до того, как зло пришло наяву, принесенное кораблями с парусами, похожими на погребальные саваны, и людьми с бледными, как у призраков, лицами.
Я вижу эти корабли, как сейчас. На якоре в бухте в устье реки – как стервятники, сидящие на воде. Их шесть, так же как в гавани Сан-Хуан-де-Улуа. Странно, что я не заметила совпадения раньше.
Когда я впервые увидела их, я задрожала от священного ужаса. Целые деревни, так мне казалось, держатся на плаву благодаря магии!
Там было одно суденышко поменьше – теперь, в воспоминании, оно кажется мне острым, как нож. Его я увидела первым, но не на море, с другими, а на реке возле моей деревни.
На следующий день после прихода англичан мы проснулись, лежа на земле. В окружении людей с ружьями. Бабушка сидела на пятках, когда я проснулась. Она наблюдала за ними, еле заметно поворачивая голову туда-сюда, не сводя с них зоркого взгляда.
Англичане дали нам бобы, которые вынесли из наших домов. Мы ничего не ели с утра нападения. Я была страшно голодна.
Потом по реке пришла лодка – размером чуть больше, чем шлюпка на этом корабле. С низкими бортами и плоским дном, она могла подняться выше по течению вглубь суши, чтобы унести нас всех обратно в море.
А на лодке плыл капитан – молодой, невысокий, с соломенными волосами и юношеской бородкой. Никакого отороченного золотом шлема – тогда на нем была простая синяя фуражка. Держа руки за спиной, он разглядывал нас на берегу реки. Мне еще показалось, что его нос – слишком маленький – напоминает клюв ястреба.
Я не знала тогда языка, на котором он говорил. Но смысл его слов был ясен. Я легко могу представить, как он произносит их сейчас, делая паузы, чтобы вдохнуть, останавливаясь и запинаясь, глядя стальными неулыбчивыми глазами:
«Столь жалкое количество рабов. Не стоит усилий. Затраченных на наше предприятие».
Это был он. Генерал. Теперь я уверена.
Ярость окатывает меня изнутри кипятком, разносится по венам, как яд. Натягивает барабаном кожу на животе вокруг ребенка. Наполняет грудь ядовитым молоком, просачивается в распухшие пальцы, заставляя сжимать кулаки так, что ногти врезаются в ладони, оставляя кровавые лунки.
Все это. Все мои несчастья в Новом Свете – из-за него.
Из-за человека, который говорит мне о братстве во Христе, справедливости, благодати и милости своего Бога.
Я пинаю скамью, и та разваливается, осыпаясь грудой дощечек на неровный пол. Внутри меня и снаружи все закручивается смерчем.
Корабль круто ныряет носом, и меня накрывает обломками скамьи. Я почти не чувствую боли.
Ребенок внутри дерется, больно толкаясь в ребра.
Ярость крепчает. Она реальна, как расплавленный металл, застывающий у меня в жилах.
Подобный раскатам грома, грохот волной прокатывается от киля через все тело. Тишина – а затем страшный скрип и треск сотрясает корабль от трюма до верхушек мачт. Вопли ужаса летят с верхней палубы. И могучий рев, когда что-то огромное падает в воду.
Ярость переплавляет меня, делая тверже и крепче корабля. Я не утону. Я не собираюсь тихо скрыться под волнами, исчезнуть без предупреждения, ни в ком не всколыхнув ни горя, ни печали.
Сломанная ножка скамейки падает мне на ногу. Я подбираю ее и ползу к двери. Бью, но на дверном полотне не остается ни царапины.
В тусклом свете я вижу сквозь решетку пустой трюм.
Грот-мачта, проходящая через все палубы, треснула пополам. От нее посреди трюма остался острый пенек, вокруг которого все засыпано обломками досок провалившейся палубы.
В борту зияет дыра, в которую хлещет вода. Вместе с водой в брюхо корабля заносит рыбину, настолько широка пробоина. Ее протаскивает по полу к правому борту, а потом смывает обратно, когда корабль заваливается на левый борт.
Свинцовые пластины отвалились, размокшая пакля болтается по воде, как водоросли.
Я пинаю дверь, насколько позволяет раздувшийся живот, колочу по ней сломанными досками, бью по замку железным ведром.
Замок! Можно взломать замок. Мне нужно что-то острое. Я обвожу взглядом сумрак клетки. Может, гвоздь из скамейки. Я шарю руками в поднимающейся воде, но ничего не нахожу. Только миску, которую принес Диего.
Встав на четвереньки, я прочесываю каждый дюйм затопленного пола моей тюрьмы в поисках ложки. Пропускаю сквозь пальцы траву, плавающую в воде, грязь и отходы.
Наконец натыкаюсь на что-то острое. Длинная костяная рукоять, украшенная резьбой. Ближе к краю голова женщины, а над ней – тотем: голова оленя, увенчанная рогами с заостренными и изогнутыми кончиками.
