– И вы думаете, Бог будет благосклонен к такому человеку, как вы? – Я плюю в него. – Вор. Работорговец. Убийца! Думали, я не узнаю? Вы были там – в Гвинее. Я вас помню. Вы были с людьми, которые нас забрали.
Он смеется нервным, растянутым смешком.
– И что из того? Конечно, я был в Гвинее. Не раз. Захватывал рабов, не отрицаю. И не жалею об этом. На то была воля Божья, ибо мы вывели язычников из невежества к слову Божию. Я привел к Богу тебя, Мария. Не моя вина, что ты решила проявить равнодушие к Его слову.
– Вы не привели меня к Богу. – Теперь я так же холодна, как он; металл в моих жилах застыл. – Бог – это не человек, стремящийся властвовать над другими. Вы создали Бога по своему образу и подобию.
Он презрительно игнорирует меня и обращается к своим людям:
– Мы должны благодарить Бога за это время, данное для подготовки наших душ к лучшей жизни на небесах. Молитва – все, что у нас осталось.
– Можете молиться. Мне от вашего Бога ничего не нужно. – Я отталкиваю с дороги стул, и он с грохотом падает на пол. У двери я понимаю, что грызло меня с тех пор, как я вошла в кают-компанию. Его нет здесь!
Я оборачиваюсь. Он не сидит рядом с генералом. Нет его и среди мужчин в этой комнате.
– Где Диего? Что вы с ним сделали?
Генерал выпрямляется с равнодушным видом, полностью владея собой. Только один глаз подергивается, выдавая, что он чувствует неудобство.
– Где он?
Мужчины опускают глаза. Джон фыркает. Все молчат.
Эйот поднимает глаза, указывая взглядом на каюту наверху.
Я выхожу в арсенал, и только тогда слышу, как Флетчер говорит, набравшись мужества.
– Поздно прикрываться религией! Теперь уже слишком поздно! Это сделали вы! – кричит он генералу. – Вы загрузили корабль награбленными сокровищами так, что он не может плыть! Мы не можем противостоять ярости природы! И Бог нас не защитит, потому что вы прогневали Его своими великими грехами. Каковы шансы у корабля с таким человеком у руля? Бог наказывает нас – и справедливо! – за ваше высокомерие, воровство и прочие грехи. Мы не достойны жить! Мы должны искупить грехи, примириться с Богом и принять любую смерть, которую Он пошлет нам.
– Молчать, Флетчер!
– Я не буду молчать! – Я никогда не слышала, чтобы он кричал. – Сейчас не время молить Бога о пощаде. Мы ее не заслуживаем. Мы должны покаяться и просить прощения за великие грехи, которые совершили.
Когда я поднимаюсь на главную палубу, меня оглушают крики смятения и отчаяния. Я не могу разобрать слова. Только ярость и страх людей, которые точно знают, что вот-вот умрут.
Ветер свистит над разгромленной палубой. До меня лишь сейчас доходит, что стоит ночь. На палубе тепло, несмотря на бушующий ветер. Растущая луна мелькает в разрывах облаков, освещая рухнувшие рангоуты и реи, разбросанные по палубе. Обрывки паруса хлещут, обвиваясь вокруг расколотой фок-мачты.
От верхней оснастки не осталось ничего: все снесено ветром или срезано, чтобы спасти судно под ударами шторма. Корабль наг и лишен всей своей силы. Грот-мачта переломлена, как сухая ветка, верхняя часть упала в море.
На дрожащих ногах я пробираюсь к каюте. Волна высокая, корабль резко швыряет. Я почти ползу к каюте на четвереньках.
С каждой волной палубу захлестывает соленой водой, перелетающей через разбитые и сломанные планширы. Соль делает скользкими доски, обжигает порезы на руках, которых я до сих пор не замечала, от сырости немеют пальцы. Ветер толкает меня. Мой живот сжимается в спазмах снова и снова, ребенок требует, чтобы его выпустили наружу.
У руля никого нет. Сильно скрипя, он проворачивается как хочет. Бочка скачет по палубе, проносясь на расстоянии пяди от меня. За ней гонится кусок резного ограждения с вантовой площадки.
Когда я дохожу до лестницы в каюту – чудо, что она еще здесь, – мне остается преодолеть всего пять маленьких ступенек. Но к этому времени силы оставили меня.
Дюйм за дюймом я втаскиваю себя наверх.
Двери больше нет. Я вползаю в каюту.
Пол покрыт промокшими бумагами и открытыми книгами. Медный глобус генерала катается взад-вперед: пьедестал с выгравированным гербом английской королевы отвалился.
Я опираюсь на сундук, привязанный к основанию кровати, и бросаю взгляд на постель.
Он там. Спящий или мертвый, не знаю.
Голова обмотана пропитанной кровью и высохшей парусиной, заскорузлой и коричневой, как ржавчина. Правая рука, привязанная к груди, представляет собой месиво из крови и раздробленных костей. Я сажусь с ним рядом и беру за здоровую руку. Холодную и мокрую.
Во мне лишь немота и пустота. И нет больше сил бороться.
Под дьявольское завывание ветра, носящегося снаружи, дробный стук соленых брызг в окно и лязг бронзового шара, тяжело катающегося по лабиринту из книг на полу каюты, я засыпаю.
Я просыпаюсь оттого, что солнце светит в окно. Три месяца мне было отказано в этом, и краткое мгновение я с закрытыми глазами наслаждаюсь ощущением тепла на лице. Я боюсь оглядеться и снова обнаружить себя в клетке.
