Моргнув, открываю глаза. Корабль спокойно покачивается. Каким-то чудом он остался на плаву. Ярко светит солнце. Ребенок в животе угомонился, все боли прошли. Рядом неподвижно лежит Диего.
В пустой дверной проем я вижу разбитую палубу.
Я перелезаю через Диего, чтобы взглянуть поближе. Медный глобус замер у самого порога. Рядом с ним лежит пропитанный морской водой мешок с огненным опалом. Я кладу их на верхнюю полку.
Снаружи кладбище, бывшее когда-то кораблем. Повсюду разбитые бочки, бревна, клочья рваной парусины. Дыра в том месте, где грот-мачта проломила палубу при падении, обнажив внутренности корабля, зияет смертельной раной.
Зазубренный обломок фок-мачты торчит вверх, словно палец, обвиняющий небеса. С единственной уцелевшей реи печально свисает одинокий парус. Наконец-то на море штиль. На палубе никакого движения.
Руль застыл. В середине корабля протянуты спасательные канаты. У подножия лестницы на главную палубу под упавшей реей лежит тело. Тонкое и маленькое. Мое сердце замирает.
Прядка черных волос закрывает его лицо, и я откидываю ее. Невидящие глаза смотрят прямо перед собой. Бедный Томас. Он лежит в том самом месте, где я впервые увидела его, когда взошла на корабль. Он тогда драил палубу. Кровь вытекает из открытого рта, собираясь в лужицу. Голая грудь раздавлена бревном.
Томас, который рассчитывал больше никогда в жизни не выходить в море, а, благополучно вернувшись в Англию, жить в горах, вдали от побережья.
Все еще слишком худой, хотя он воровал еду и приносил мне в темницу. На лице свежие синяки и порезы, и опять у него подбитый глаз, хотя, когда я видела его в последний раз, фингала не было.
Бедный Томас, который даже не выбирал такую жизнь: бесконечный труд в ледяных пустошах или под палящим солнцем.
На ощупь он совсем холодный. Я не могу смотреть на его пустые глаза и одутловатое, окровавленное лицо. Накрыв тело куском парусины, я иду к бушприту, пробираясь по обломкам палубы и далеко огибая зияющую дыру в центре корабля.
У фок-мачты налетает небольшой ветер. Обрывки паруса трепещут на ветру. По положению солнца я вижу, что мы плывем на юго-запад. Ветер морщит гладкую поверхность моря, вздыбливая ее крошечными пиками, пенистыми гребнями, похожими на снежинки. Нос корабля ломает их. Мы идем без руля. Без цели и замысла.
Что-то движется следом за кораблем, какая-то крупная рыба. Рябь на воде усиливается, и, протыкая воздух бутылкообразным носом, появляется дельфин. Он выпрыгивает из моря, описывая идеальную дугу, прежде чем снова нырнуть в глубину.
За ним появляется еще один, соревнуясь с первым, взлетая выше, ныряя глубже. И еще. Не знаю, сколько их всего – дельфины прыгают и ныряют по очереди. И, клянусь, они улыбаются. Один из них даже крутится вокруг себя, на секунду зависнув в воздухе.
Они никогда не сталкиваются, как бы стремительно ни двигались. Каждый на своем законном месте, скользит ли он по воздуху или в воде. Они словно танцоры, каждый из которых по очереди ведет, демонстрируя свое изящество и мастерство, прежде чем раствориться в море.
Они ведут нас. Вперед, в безжалостный океан, где на горизонте лежит темно-синяя утренняя дымка.
Низко над водой пролетает птица – гладкая, с крупным клювом. Это пеликан, из всех морских птиц моя самая любимая. Увидеть первого пеликана недалеко от Акапулько означало, что долгое путешествие из Манилы подошло к концу. Я слежу за изящной линией его полета, такого прямого и целенаправленного. Он исчезает из виду, летя на юг.
Сердце подпрыгивает в груди. Пеликан никогда не улетает далеко от земли. Вдалеке, где он превращается в едва различимое пятнышко на горизонте, виднеется облако.
Одинокое и четкое. Знак и обещание.
Которое может означать только одно.
– Земля! – кричу я не своим голосом.
Рядом из воды выпрыгивает дельфин, переворачивается в воздухе и стрекочет.
– Земля! – снова кричу я. Я спрыгиваю на палубу и бегу к зияющей дыре в центре корабля. – Земля на горизонте! Поднимайтесь, поднимайтесь, мы спасены!
Внутри корабля волнение, мужчины шевелятся, перекликаются. Слышны шаги и скрип двери.
Но первый голос, который я отчетливо слышу, раздается сзади, а не снизу.
– Земля? – спрашивает он хриплым от боли голосом. Стоя на пороге каюты, прислонясь к косяку, он держится здоровой рукой за побуревшую от крови тряпку на голове, а раздробленная рука свисает плетью. – Впереди земля?
Мы плелись к острову, а дельфины вели нас вперед.
Легг выиграл бой с генералом. Ночью, когда бушевал шторм, а я спала как убитая, двое матросов нырнули в бушующее море под брюхо корабля, взяв канаты, чтобы стянуть корпус. Трижды они спускались вниз, нащупывая дорогу в темноте. Трижды выныривали на поверхность, хватая ртом воздух. Но даже такая грубая починка спасла корабль. Он продержался на плаву в целости и сохранности, пока мы не достигли земли.
Теперь все, кто был в состоянии трудиться, стали шить из лоскутов паруса. Плотники соорудили временную мачту и починили руль, используя обломки рей. Словно игрушка, которую смастерили из подручных средств, корабль, скрипя на ходу, двинулся к острову.
