— Вши бойцов не беспокоят? Я, знаете ли, в первую мировую был военным корреспондентом газеты «Русские ведомости», так помню, что от этой напасти у солдат никакого спасу не было…
А потом, вроде бы без всякого перехода:
— Любопытно, не приходилось ли вашим войскам брать в плен немецкого генерала?
Алексей Николаевич попросил нас организовать ему выступление перед бойцами и командирами армии. Нам, конечно, тоже хотелось, чтобы люди послушали выдающегося писателя. Но, с другой стороны, время вроде бы не очень подходящее для литературных чтений. И все же такое выступление состоялось.
Оратором Толстой был блестящим. Говорил он низким, сильным голосом и почти нараспев. Это была чистейшая, сочная, сверкающая всеми цветами радуги, до боли сердечная русская речь. Но самым трогательным было чтение писателем его собственных произведений о Великой Отечественной войне, о советских людях.
— «Русский характер! — задушевно и напевно начинал Алексей Николаевич свой рассказ. — Поди-ка опиши его. — И пошла речь о русском человеке — танкисте лейтенанте Егоре Дремове. — Про невест и про жен у нас много говорят, особенно если на фронте затишье, стужа, в землянке коптит огонек, трещит печурка, люди поужинали…»
А дальше слушатели уже воевали рядом с Егором Дремовым, вместе с ним горели в танке, как и он, отворачивали от зеркала лицо, обгоревшее в боевой машине, бывали ему попутчиками на побывке и ничуть не меньше, чем сам Дремов, страдали оттого, что не узнали его ни мать, ни отец, ни невеста. Даже самым твердокаменным по характеру попадала, как говорится, соринка в глаз, когда Толстой читал письмо матери Егора Дремова ему на фронт.
И потом — о встрече Егора с Катей:
— «…Катя, зачем вы приехали? Вы того обещали ждать, а не этого…
— Егор, я с вами собралась жить навек. Я вас буду любить верно, очень буду любить… Не отсылайте меня…»
Напряжение слушателей достигало предела… Алексей Николаевич читал о таком личном, о таком интимном и прекрасном, что касалось каждого из бойцов. Любовь, верность, преданность… Как все это было нужно в той великой и священной войне, как важно было для победы.
— «Да, вот они, русские характеры! — заключает писатель. — Кажется, прост человек, а придет суровая беда, в большом или малом, и поднимается в нем великая сила — человеческая красота…»
Рассказ завершен, но бойцы и командиры этого даже не уловили. Они были очарованы прекрасной повестью о великой любви, о благородстве воина, его патриотизме, гордости за свое славное имя человека…
Растерянный Толстой стоит перед слушателями. Наконец-то все поняли, что повествование закончено, и грянул гром аплодисментов. Угомонить благодарных, взволнованных слушателей было невозможно и, думаю, не нужно. Потрясенный, растроганный, Алексей Николаевич спускался по ступенькам лестницы с кузова грузовика, который служил ему трибуной.
Пафосом горячего патриотизма были проникнуты все беседы А. Н. Толстого с воинами. О подвигах советских людей на войне он говорил патетически-взволнованно, с глубокой верой, как он сам выражался, в душу народную, говорил так же, как и писал: честно, ясно, просто, величаво.
Иногда Алексей Николаевич затрагивал тему о предстоящей в Краснодаре работе в качестве государственного обвинителя военных преступников.
— Будущий историк, возможно, отметит, — говорил он, — как бывший русский граф Толстой стал государственным обвинителем врагов Советской власти. Видно, лихая година прояснила, кто есть кто.
— Если бы до этого процесса мне сказали, — размышлял в другой раз Толстой, — что существо в человеческом облике способно на подобные преступления, я бы не поверил.
И писатель начинал рассказывать о фашистских злодеяниях.
За два дня, 21 и 22 августа 1942 года, гитлеровцы истребили в Краснодаре почти всех евреев… 9 августа 1942 года они погрузили на машины 214 малышей, эвакуированных в город Ейск из Симферопольского детского дома, вывезли их за город, столкнули в ямы и закопали живыми. Детям было от 4 до 7 лет… В селе Воронцово-Дашковское немецкие захватчики учинили дикую расправу над 204 пленными ранеными красноармейцами и офицерами. Их кололи штыками, им обрезали носы и уши. Такая же участь постигла 14 тяжелораненых советских военнослужащих в селе Новоалексеевское. Перед самым бегством из Краснодара фашисты повесили на улицах 80 советских граждан.
В обвинительном заключении по делу указывалось, что за период шестимесячной оккупации Краснодара там были истреблены различными зверскими способами десятки тысяч советских граждан, в том числе много детей, стариков, женщин и военнопленных. Эти преступления совершались по прямому указанию командующего 17-й немецкой армией генерал-полковника Руоффа. Всеми казнями непосредственно руководили шеф гестапо Кристман и его заместитель Раббе, а убивали, вешали, умертвляли людей в душегубках офицеры гестапо Пашен, Босс, Ган, Сарго, Мюнстер, Сальге, Винц, гестаповские врачи Герц и Шустер. Активными помощниками гитлеровцев были изменники Родины, служившие в фашистском карательном органе — зондеркоманде СС-10-А.
