— Я была оскорблена, — спокойно ответила мисс Диаринг. — Леди Софи явно повторяла слухи. Если и окружающие думают так же — что вы скрываетесь здесь со своим личным гаремом, — то, может, вам самое время вернуться в ваши комнаты в «Грийоне».
— Она пошутила, Ева. Никто не воспринимает это всерьёз.
— Уверена, что выражу мнение своих подруг, сказав, что мы предпочитаем не становиться мишенью столь грубых шуток. — Она замолчала, осознав, что начинает говорить лицемерно.
Эш мимолётно коснулся рукой её щеки:
— Какая прелестная речь. О, уверен, что вы действительно так думаете, но ваше поспешное бегство от Софи породит больше грубых шуток, чем её замечание, которое, кроме нас двоих, никто не слышал.
Ева не хотела с ним спорить, не хотела с ним разговаривать. Ей необходимо было немного побыть одной, чтобы зализать раны без свидетелей.
— Никто ничего подобного не подумает, — заявила она, намереваясь покинуть комнату с достоинством герцогини, но Эш схватил её за запястье и дёрнул назад. Тоном таким резким, какого она ни разу от него не слышала, он произнёс:
— Вам лучше не смотреть столь холодно, если хотите избежать злых языков. Изобразите улыбку и позвольте мне сопроводить вас к тёте. — Пока Ева стояла, кипя от злости, он продолжил: — Я предложу вам посетить театр, а вы приложите все усилия, чтобы казаться довольной такой перспективой. Вы поняли?
— Поняла, — процедила Ева сквозь зубы, но присела перед ним в элегантном реверансе и улыбнулась, глядя ему в глаза, чтобы показать, что может притворяться не хуже него.
Он предложил ей руку. Когда она положила на неё свои пальцы, Эш наклонил голову и прошептал ей на ухо:
— Я был бы разочарован, если бы вы не ревновали, Ева. Нет, нет. Вы обещали улыбаться. Пойдёмте?
Покраснев, она позволила ему увести себя из комнаты.
Прием закончился. Все гости разошлись по домам. Даже преисполненная счастья кипучая Лиза, несколько утратив живость, отправилась в постель, оставив свою тетю и друзей насладиться минутами спокойствия с бокалом хереса в гостиной посреди хаоса, оставленного гостями. Все согласились, что Лиза отлично справилась с первой трудностью в сезоне. Она была жизнерадостна, с легкостью заводила знакомых, но при этом сумела найти время и для старшего поколения.
— Именно так она нас называет, — заметила Анна. — Я слышала, как она говорила молодому человеку, которого взяла под свое крыло, что кое-кто из старшего поколения затеял поездку в Хэтчардс, и она почувствовала себя обязанной тоже поехать.
Они весело рассмеялась над этим заявлением, тем более что Ева не достигла своего двадцатипятилетия.
Анна предположила:
— Похоже, они считают, что люди после двадцати одного года впадают в старческое слабоумие.
— Даже не знаю, — сказала Лидия, — смеяться или обижаться. Она пропустила несколько танцев лишь для того, чтобы составить мне компанию.
Анна добавила:
— То же самое она сделала для того приятного молодого человека, который немного хромал и не танцевал. Джейсон Форд, так его зовут.
— Молодым девушкам нравятся военные, — вставила мисс Клэверли, — а хромота, впрочем, легкая, воспринимается ими как знак доблести.
Леди Сэйерс просияла.
— Должна сказать, что моя племянница сильно изменилась с тех пор, как я в последний раз ее видела. И в лучшую сторону. Она была развита не по годам. Думаю, это оттого, что Лизу сильно избаловали родители, которые были уже в преклонном возрасте, когда она появилась. Мой покойный муж называл ее сорвиголовой. Но сейчас она такая милая.
— Интересно, — начала мисс Клэверли, и все насторожились, словно она была готовым вещать дельфийским оракулом.
— Ну же, продолжай, Миллисента, — попросила леди Сэйерс. — У тебя предчувствие?
— Конечно, нет, — едко парировала мисс Клэверли. — У меня нет предчувствия. Это просто наблюдение. Такие дети обычно не становятся милыми. Это все, что я имела в виду.
Ева дипломатично добавила:
— Лиза очень жизнерадостная, и в этом часть ее очарования. Мне и тетушке она очень понравилась, верно, тетя Миллисента?
— Конечно, мне нравятся пылкие девушки.
— О, этого у Лизы в избытке, — отметила леди Сэйерс, и все рассмеялись.
Когда они допили херес и направились наверх, Ева улыбалась и участвовала в беседе, но, едва войдя в комнату и захлопнув дверь, она устало вздохнула. Притворяться ужасно утомительно, но Ева решила, что ей всё удалось. Весь вечер она сидела как на иголках, боясь, что кто-нибудь вторгнется в ее разум без приглашения. Но не стоило тревожиться, никто этого не сделал, даже Эш. Хотя в его разум — только его! — она не возражала бы попасть.
И куда же подевались ее моральные принципы?
