Оголенные верхушки деревьев начали оживать и наливаться, приобретая розоватый оттенок, который постепенно сменялся золотисто-зеленым. Линда всегда любила весну и присущие ей внезапные перепады температуры, эти качели то в лето, то обратно в зиму, а теперь небо уже часто становилось голубым, и выдавались дни, когда она могла снова открывать окна и обнаженной лежать на набирающем заметную силу солнце. В этом году, находясь в прекрасном Париже и под влиянием своего глубокого чувства, она особенно остро ощущала на себе действие наступающей весны, но в воздухе начинало веять чем-то странным, совсем иным, чем перед Рождеством. Город потерял покой, он полнился слухами. В голове у Линды назойливо крутилось выражение fin de siècle[132]. Ей виделась явная аналогия между тем душевным состоянием, которое оно обозначает, и тем, что превалирует сейчас, только теперь оно было больше похоже на fin de vie[133]. Казалось, будто все вокруг нее и она сама доживают последние дни своей жизни, но это странное ощущение не вызывало у нее тревоги, ею овладел безмятежный и радостный фатализм. Часы ожидания Фабриса она коротала, лежа на солнце или играя со щенком. Начала даже, по совету Фабриса, заказывать новые платья для лета. Похоже, он считал приобретение нарядов одной из основных обязанностей женщины, подлежащей неукоснительному исполнению, невзирая на войны, революции, болезни и прочие невзгоды, и вмененной ей до гробовой доски. Кто-то великий сказал: «Что бы ни случилось, поля должны быть возделаны, скот ухожен, жизнь должна продолжаться». Горожанин до мозга костей, Фабрис наблюдал медленное чередование времен года, любуясь весенними tailleurs[134], летними imprimés[135], осенними ensembles[136] и зимними мехами его любовницы.
Гром грянул в апреле, в прекрасный ветреный бело-голубой день. Фабрис, которого Линда не видела почти неделю, приехал с фронта озабоченный и мрачный и с порога заявил, что она должна немедленно отправиться в Англию.
– Я раздобыл для вас место в самолете на сегодняшний вечерний рейс. Возьмите с собой маленький чемодан, остальные ваши вещи поедут следом на поезде. Жермена за этим проследит. Мне сейчас нужно в Военное министерство, вернусь как только смогу, но в любом случае я постараюсь успеть отвезти вас в Ле Бурже[137]. А теперь, – прибавил он, – немного поработаем для фронта. Торопитесь, времени в обрез. – Никогда прежде он не был так деловит и столь далек от романтики.
Из Военного министерства Фабрис вернулся еще более угрюмым. Линда ждала его с упакованным чемоданом, в голубом костюме, который был на ней при первой их встрече, и со старой норковой шубой на руке.
– Tiens[138], – сказал Фабрис, который всегда и сразу замечал, как она одета. – Это что за маскарад?
– Поймите, Фабрис, я не могу взять с собой вещи, которые вы мне подарили. Я обожала их, пока жила здесь и пока вам доставляло удовольствие меня в них видеть, но у меня, в конце концов, есть гордость. Je n’étais quand méme pas élevée dans un bordel.[139]
– Ma chère, вам не к лицу эти пошлые предрассудки. Переодеваться некогда… хотя подождите… – Фабрис прошел в спальню, вынес оттуда длинное соболье манто, один из своих подарков к Рождеству, и повесил его на руку Линды вместо норковой шубы, которую свернул и бросил в мусорную корзину.
– Жермена отошлет вам ваши вещи, – сказал он. – Ну идемте, нам пора.
Линда попрощалась с Жерменой, подхватила на руки щенка и пошла за Фабрисом к лифту, а затем – на улицу. Она еще не вполне понимала, что расстается с этой счастливой жизнью навсегда.
Поначалу, возвратившись в свой дом на Чейнуок, она все еще ничего не осознавала. Да, мир стал сумрачным и холодным, солнце зашло за тучу, но лишь на время – вскоре она вновь окунется в жаркий свет, воспоминания о котором согревают ее до сих пор. В небе полно синевы, и эта маленькая тучка скоро унесется прочь. Шло время, но тучка, вначале казавшаяся совсем маленькой, стала, как это порой бывает, разрастаться все больше и больше и вскоре толстым серым одеялом занавесила весь небосвод. Каждый день приходили плохие новости, начались страшные дни и недели, которые намертво впечатывались в память. Ужасная беда стальным колесом покатилась по Франции и уже приближалась к границам Англии, поглощая на своем пути те ничтожные существа, которые пытались ее остановить. Поглотив Фабриса, Жермену, парижскую квартиру и последние месяцы жизни Линды, она уже принялась за Альфреда, Боба, Мэтта и малыша Робина и подбиралась ко всем остальным. В автобусах и на улицах, повсюду жители Лондона открыто оплакивали потерянную английскую армию.
