«Кое-что» оказалось банкнотой в двадцать тысяч франков.
– Должна признать, – заметила Линда, – что для человека с такими безжалостными глазами это не совсем типичный жест.
События этого дня сделали ее сентиментальной.
– Скажите, Фабрис, что вы подумали в первый момент, как меня увидели?
– Если хотите знать правду, я подумал: «Tiens, elle ressemble à la petite Bosquet».[125]
– А кто это?
– Есть две сестры Боске: старшая, красавица, и младшая, похожая на вас.
– Merci beaucoup, – сказала Линда. – J’aimerais autant ressembler à l’autre.[126]
Фабрис рассмеялся.
– Ensuite, je me suis dit, comme c’est amusant, le côté démodé de tout ça…[127]
Когда война, так долго маячившая на горизонте, месяца через полтора действительно грянула, Линда приняла это событие на удивление безразлично. Она была слишком погружена в настоящее, в свою собственную обособленную жизнь, и без того казавшуюся ей столь хрупкой и сиюминутной, что внешние события практически не трогали ее сознания. Если она думала о войне, то почти с облегчением оттого, что та наконец началась, ведь всякое начало – это первый шаг к завершению. О том, что война началась лишь формально, она не задумывалась. Если бы война отняла Фабриса, было бы совсем другое дело, но служба в разведке большей частью требовала присутствия в Париже, и сейчас Линда видела его гораздо чаще, чем прежде – он переехал к ней, заперев свою квартиру и отправив мать в деревню. Фабрис неожиданно появлялся и исчезал то днем, то ночью. Видеть его было неизменной радостью для Линды, и она не могла вообразить себе большего счастья, чем то, которое испытывала, когда в пустоте перед ее глазами возникала фигура возлюбленного. Эти внезапные появления держали ее в состоянии радостного ожидания, а их отношения – в точке горячечного накала.
После визита Дэви Линда стала получать письма от родных. Дэви сообщил тете Сэди ее адрес и сказал, что в Париже она выполняет работу для фронта, обеспечивая бытовые удобства военнослужащим французской армии. Это было довольно туманное описание занятий Линды, но оно содержало некоторую долю правды. Тетя Сэди порадовалась за дочь, она считала, что той полезно работать (пусть иногда и по ночам, как сказал Дэви), и была рада услышать, что она не даром ест свой хлеб, ведь работа волонтера подчас не приносит результатов и требует больших затрат. Дядя Мэттью считал, что работать на иностранцев обидно, и сожалел, что его дети ринулись за моря, но в то же время всей душой одобрял содействие фронту. Он был крайне зол на то, что Военное министерство не способно предоставить ему возможность повторить подвиг с саперной лопаткой или хотя бы дать какое-то задание, и бродил по дому, как сердитый большеголовый медведь, терзаясь неутоленной жаждой сражаться за короля и отечество.
Я написала Линде и рассказала ей о Кристиане, который вернулся в Лондон, вышел из коммунистической партии и поступил на военную службу. Лаванда тоже вернулась и теперь работала в женском вспомогательном территориальном корпусе.
Кристиан не проявлял ни малейшего желания узнать, хотя бы из любопытства, что теперь с Линдой. Разводиться с ней и жениться на Лаванде, похоже, он также не собирался. Он с головой погрузился в армейскую жизнь и не думал ни о чем, кроме войны.
Покидая Перпиньян, он вытащил оттуда Мэтта, который после долгих уговоров согласился оставить своих испанских товарищей, чтобы присоединиться к борцам с фашизмом на другом фронте. Он был зачислен в полк, где прежде служил дядя Мэттью, и, по слухам, стал донимать офицеров, доказывая, что те совершенно неправильно обучают солдат и что в битве при Эбро дела делались так, а не эдак. Закончилось тем, что его командир, полковник с более ясным, чем у остальных офицеров, умом, додумался до очевидного возражения: «Но при всем этом, ваша сторона проиграла!», чем прекратил разглагольствования Мэтта о тактике, и тот взялся рассуждать о статистике: «Триста тысяч немцев и итальянцев, пятьсот немецких самолетов…» – и так далее, чем докучал отнюдь не меньше.
