Линда больше не слышала о Жаклин, и мучительное чувство, которое она испытала, случайно подслушав разговор в «Ритце», постепенно забылось. Она напомнила себе, что никому, даже матери – и возможно, особенно ей, – не дано доподлинно знать, что мужчина прячет в своем сердце и что в любви важны поступки, а не слова. Теперь у Фабриса не хватало бы времени на двух женщин, каждую свободную минуту он проводил с Линдой, что уже само по себе ее успокаивало. Кроме того, как без ее браков с Тони и Кристианом не случилось бы встречи с Фабрисом, так и эта встреча не произошла бы без его романа с Жаклин, ведь, без всякого сомнения, именно ее он провожал на Северном вокзале, когда наткнулся на плачущую на чемодане Линду. Представив себя на месте Жаклин, Линда осознала, насколько лучше ее собственное. В любом случае вовсе не Жаклин была ее опасной соперницей, а та призрачная добродетельная фигура из прошлого по имени Луиза. Если Фабрис время от времени и становился чуть менее практичным и проявлял немного больше беспечности и романтизма, это означало, что он вновь вспоминает о своей невесте, с нежной грустью тоскуя о ее красоте, благородстве ее происхождения, ее обширных поместьях и ее религиозной одержимости. Линда однажды предположила, что, доживи Луиза до свадьбы, вряд ли она стала бы очень счастливой женой.
– Неужели ее радовала бы ваша привычка лазить в окна чужих спален? – спросила она.
Фабрис с оскорбленным видом посмотрел на нее и укоризненно ответил, что когда речь идет о браке, приключения в чужих спальнях становятся неприемлемы и он всю жизнь посвятил бы тому, чтобы сделать Луизу счастливой. Линда устыдилась, но осталась при своем мнении.
Во время разговора Линда наблюдала из окна за верхушками деревьев. Пока она жила в этой квартире, их цвет непрерывно менялся: из ярко-зеленых на фоне ярко-синего неба они стали сначала темно-зелеными на фоне неба цвета лаванды, затем желтыми на фоне светлой лазури, и вот теперь на фоне серого, словно кротовая шкурка, неба чернели лишь их облетевшие остовы. Наступило Рождество. Полностью опускать окна было уже невозможно, но когда солнце все же показывалось, оно согревало комнаты, и в квартире всегда было очень тепло. Этим рождественским утром, еще до того, как она встала, неожиданно появился Фабрис с множеством свертков в руках, и вскоре на полу спальни образовался океан, бурлящий волнами оберточной бумаги, из-под которых, как обломки затонувших кораблей или останки морских чудовищ, наполовину погребенных мелководьем, виднелись меха, шляпки, живая мимоза, искусственные цветы, духи, перчатки, чулки, белье и щенок бульдога.
Те двадцать тысяч лорда Мерлина Линда потратила на крохотного Ренуара для Фабриса: шесть дюймов морского пейзажа – пронзительно-синий лоскуток, который, по ее мнению, так и просился в гостиную на улице Бонапарта. Подбирать подарки Фабрису было весьма непросто, никто из тех, кого она знала прежде, не обладал таким количеством драгоценностей, антиквариата и уму непостижимых раритетов. От Ренуара Фабрис пришел в восторг, он заявил, что ничто другое не могло бы принести ему большей радости, и Линда почувствовала, что это правда.
– Кошмарный холод, – сказал он. – Я только что из церкви.
– Фабрис, зачем вам церковь, когда есть я?
– Я вас не понимаю.
– Вы ведь католик, не так ли?
– А как вы думали? Конечно. Неужели я похож на кальвиниста?
– Но тогда получается, что вы живете в смертном грехе. Представляю, что слышит от вас священник на исповеди.
– On ne précise pas[128], – беспечно сказал Фабрис. – И в любом случае эти маленькие плотские грешки совершенно не имеют значения.
Линде хотелось бы думать, что она в жизни Фабриса нечто большее, чем мелкий плотский грешок, но она уже привыкла то и дело упираться в закрытые двери в их отношениях, научилась принимать это философски и была благодарна судьбе хотя бы за тот кусочек счастья, который ей достался.
– В Англии, – сказала она, – католики постоянно заняты тем, что отрекаются от других людей из-за своей приверженности к католицизму и причиняют себе этим немало вреда. Об этом у нас написано много книг, если вы не знали.
– Les Anglais sont des insensés, je l’ai toujours dit[129]. Создается впечатление, что вам самой хочется, чтобы вас покинули. Что изменилось с субботы? Надеюсь, вас не утомила работа для фронта?
– Нет, нет, Фабрис. Я спросила просто так.
– Но вы выглядите очень грустной, ma chérie[130], что с вами?
– Вспомнила Рождество у нас дома и захотела плакать.
– Если обстоятельства сложатся так, как я предполагал, и мне придется отправить вас обратно в Англию, вы поедете домой, к отцу?
– О нет, – сказала Линда, – этого не будет, ведь все английские газеты пишут, что наша экономическая блокада уничтожит Германию.
– Le blocus, – нетерпеливо возразил ей Фабрис, – quelle blague! Je vais vous dire, madame, ils ne se fi chent pas mal de votre blocus[131]. Так куда же вы поедете?
– К себе в Челси и буду ждать там вас.
– Могут потребоваться месяцы, а может, и годы.
– Я буду ждать все равно.
