Но в один прекрасный день вдруг обнаружилось, что английская армия никуда не исчезла. Известие об этом принесло такое облегчение, как если бы война уже закончилась и закончилась победой. Альфред, Боб, Мэтт и малыш Робин вернулись, а с ними вместе и множество французских военных. У Линды возникла безумная надежда, что Фабрис может быть среди них. Целыми днями она просиживала у телефона, и когда наконец раздавался звонок, но оказывалось, что это не Фабрис, яростно набрасывалась на несчастного звонящего – я знаю точно, потому что испытала это на себе. Она так бушевала, что я положила трубку и тотчас отправилась на Чейн-уок.
Я застала Линду у огромного дорожного сундука, который только что прибыл из Франции. Никогда прежде я не видела ее такой красивой. У меня захватило дух, и я вспомнила, как Дэви, вернувшись из Парижа, сказал, что Линда наконец оправдала надежды, которые подавала в детстве, и стала красавицей.
– Ну и как, ты думаешь, он сюда попал? – спросила Линда сквозь слезы и смех. – Что за странная война. Его только что доставили по Южной железной дороге, и я за него расписалась, будто ничего особенного не происходит. Каким ветром тебя занесло в Лондон, моя дорогая?
Она как будто забыла, что полчаса назад говорила со мной – а вернее, накричала на меня – по телефону.
– Я здесь с Альфредом. Его отправили за новым снаряжением, и он должен встретиться с разными людьми. Думаю, ему очень скоро придется снова ехать за границу.
– Альфред большой молодец, – сказала Линда, – тем более что ему вообще необязательно было идти в армию, насколько я понимаю. Что он рассказывает о Дюнкерке?
– Говорит, это было похоже на рассказы из журнала «Бойз Оун» – такое впечатление, что он просто интересно проводил там время.
– Как и все они. Вчера у меня были наши мальчики, ты бы их слышала! Конечно, пока не высадились, они совсем не понимали, насколько это было безнадежно. И как чудесно, что все они вернулись. Если бы только… если бы еще узнать, что сейчас с французскими друзьями… – Она искоса взглянула на меня из-под ресниц, словно собираясь рассказать о своей жизни во Франции, но, наверное, сразу же передумала и продолжила разбирать свой сундук.
– Придется снова сложить эти зимние вещи в коробки – моих шкафов не хватит, чтобы их вместить. Ну и хорошо, всё какое-то занятие, и мне приятно их снова увидеть.
– Их следует перетряхнуть и просушить на солнце, – посоветовала я. – Возможно, они отсырели.
– Дорогая, до чего же ты замечательная, ты всегда знаешь, как надо.
– Откуда у тебя этот щенок? – спросила я с завистью. Я много лет мечтала о бульдоге, но Альфред не позволял мне его завести, ссылаясь на то, что они храпят.
– Привезла с собой. Это самый милый щенок на свете. Он всегда так старается угодить, ты себе не представляешь.
– А как же карантин?
– А я его спрятала под шубой, – объяснила Линда. – Ты бы слышала, как он ворчал и сопел – стены дрожали. Я так боялась, но он, молодец, даже не шелохнулся. Кстати, о щенках. Эти гнусные Кресиги отправляют Мойру в Америку. Ну разве это не типичная для них пакость? Я еле договорилась с Тони, чтобы мне позволили повидаться с ней перед отъездом. В конце концов я ее мать.
– Вот этого мне никогда не понять в тебе, Линда.
– Чего?
– Как ты можешь быть такой жестокой по отношению к Мойре.
– Она скучная, – сказала Линда. – Мне с ней не интересно.
– Это так, но дело в том, что дети, как щенки, и если ими не заниматься, если доверить их воспитание конюху или егерю, они вырастают скучными и неинтересными. Если хочешь, чтобы они на что-то годились, нужно дать им гораздо больше, чем только жизнь. Бедная маленькая Мойра, ты ничего ей не дала, кроме этого ужасного имени.
– О, Фанни, я это знаю. Скажу тебе правду. Где-то в глубине души я всегда чувствовала, что рано или поздно сбегу от Тони, и боялась слишком сильно привязаться к Мойре или привязать ее к себе. Она могла стать якорем, которым я не хотела приковать себя к Кресигам.
– Бедная Линда.
– О, не жалей меня. У меня было одиннадцать месяцев абсолютно безоблачного счастья, а я полагаю, столько наберется у очень немногих людей, даже проживших самую долгую жизнь.
