– Прямо от сердца отлегло – я уж было расстроилась, что все их поколение такое. Конечно, Мойра не виновата, это все проклятая Пикси, и к гадалке не ходи. Ты согласна со мной? Пикси напугана до смерти, и тут выясняется, что в Америку, как на детский праздник, можно попасть лишь сопровождая ребенка. Вот она и использует Мойру. Что ж, так мне и надо, я поступила скверно и получила по заслугам. – Чувствовалось, что Линда очень расстроена. – Я слышала, что Тони тоже едет, какая-то парламентская миссия или что-то в этом роде. Чудная компания подобралась, что еще сказать.
Пока тянулись эти ужасные месяцы: май, июнь и июль, – Линда ждала весточки от Фабриса, но так ее и не получила. Она не сомневалась, что Фабрис жив, не в ее характере было воображать кого-то мертвым. Она знала, что тысячи французов попали в лапы немцев, но твердо верила, что будь Фабрис захвачен в плен (чего она совершенно не одобряла, исповедуя старомодное убеждение, что плен – бесчестье и простителен лишь в исключительных случаях), он несомненно сумел бы бежать. Вот-вот он сообщит ей о себе, а до тех пор остается только ждать. Дни сменялись днями, не принося никаких известий о Фабрисе. Новости, приходившие из Франции, становились все хуже и хуже, и Линда начала терять покой. Говоря откровенно, ее заботила не столько безопасность Фабриса, сколько его отношение к событиям и к ней самой. Линда не сомневалась, что Фабрис не причастен к перемирию и хотел бы с ней связаться. Но доказательств этому не было, и в те моменты, когда с особой силой наваливались одиночество и тоска, Линда невольно начинала терять свою уверенность. Она наконец осознала, как мало, в сущности, знает о Фабрисе. Он почти не говорил с ней серьезно, в их отношениях преобладала физическая сторона, а их беседы и непринужденная болтовня были лишь состязанием в остроумии.
Они смеялись, предавались любви и снова смеялись. Дни и месяцы проносились мимо, не оставляя времени ни на что, кроме смеха и любви. Самой ей было этого достаточно, но как насчет Фабриса? Теперь, когда жизнь сделалась такой серьезной, а для французов – такой трагичной, не вычеркнул ли он из памяти этот десерт из сбитых сливок как нечто столь малозначимое, что его как бы не было вовсе? Линда начинала все больше склоняться к мысли – и твердить себе, приучая к осознанию факта, – что все кончено и Фабрис теперь останется для нее всего лишь воспоминанием.
В то же время те немногие люди, с которыми она общалась, рассуждая о Франции, – а к этой теме теперь сводился любой разговор, – не упускали случая подчеркнуть, что французы «нашего круга», семьи, которые считались «приличными», проявили себя хуже некуда, как отъявленные петеновцы[140]. Линда верила, что Фабрис не может быть в их числе, но ей хотелось знать это точно, она жаждала доказательств.
По сути, она металась между надеждой и отчаянием, но шли месяцы, а от Фабриса не было ни слова, а ведь он мог бы прислать хоть словечко, если бы хотел. И постепенно отчаяние стало брать верх.
И вот как-то в августе, солнечным воскресным утром, в неимоверную рань, зазвонил телефон. Линда проснулась с ощущением, что он звонит уже давно, и абсолютно точно зная, что это Фабрис.
– Флэксман[141] двадцать восемь пятнадцать?
– Да.
– Вам звонок. Соединяю.
– Allô – allô?
– Фабрис?
– Oui.[142]
– О! Фабрис – on vous attend depuis si longtemps.[143]
– Comme c’est gentil. Alors, on peut venir tout de suite chez vous?[144]
– О, погодите… да, можете… но подождите минутку, продолжайте говорить. Я хочу слышать звук вашего голоса.
– Нет, нет, меня ждет такси, я буду у вас через пять минут. Есть столько всего, что нельзя сделать по телефону, ma chère… – Щелчок.
Линда откинулась на подушки; все вокруг снова озарилось светом и теплом. «Жизнь, – подумала она, – бывает грустной и нередко – скучной, но в этом кексе есть изюминки, и вот – одна из них!» Раннее утреннее солнце освещало реку, его отраженный свет проникал в окно, и на потолке плясали водяные блики. Воскресную тишину нарушали лишь два лебедя, которые, шумно взмахивая крыльями, медленно продвигались против течения, да пыхтенье маленькой баржи, но Линда ждала другого звука – того, который, не считая телефонного звонка, как никакой другой связан с городским романом – звука останавливающегося такси. Солнце, тишина и счастье. Вскоре на улице послышалось шуршание шин, замедляясь, замедляясь и замедляясь. Такси остановилось, и хлопнула дверца. Голоса, звяканье монет, шаги. Линда ринулась вниз.
Несколько часов спустя она сварила кофе и сказала:
– Такая удача, что сегодня воскресенье и нет миссис Хант. Что бы она подумала?
– Я полагаю, примерно то же самое, что и ночной портье в отеле «Монталамбер», – ответил Фабрис.
– Зачем вы приехали? Примкнуть к генералу де Голлю?
