Да, все так и было. Моя мать сидела в холле, пила виски с содовой и подробно расписывала своим птичьим голосом, с какими невероятными приключениями бежала с Ривьеры. Майор, с которым она прожила несколько лет, всегда предпочитал не французов, а немцев, и остался сотрудничать с оккупантами. Мужчина, в сопровождении которого она явилась, бандитского вида испанец по имени Хуан, прибился к ней во время ее странствий, и без него, по ее словам, она никогда бы не вырвалась из ужасного лагеря для перемещенных лиц в Испании. Мать говорила о своем спутнике так, будто его при этом не было, что выглядело довольно странно и вызывало изрядное чувство неловкости, пока мы не поняли, что тот не понимает ни слова, когда говорят не по-испански. Он сидел, тупо уставившись в пространство, сжимая в руке гитару и жадно поглощая виски. Характер их отношений был слишком очевиден. Никто, даже тетя Сэди, ни минуты не сомневался, что Хуан – любовник Сумасбродки, а поскольку моя мать не блистала знанием иностранных языков, словесное общение между ними было совершенно исключено.
Вскоре появился дядя Мэттью, и Сумасбродка принялась заново описывать свои приключения. Дядя Мэттью сказал, что счастлив ее видеть и будет очень рад, если она погостит в его доме подольше, а затем свирепо и пристально посмотрел на Хуана. Тетя Сэди, что-то нашептывая, увела дядю Мэттью в кабинет, и мы услышали, как он ей ответил:
– Хорошо, но только на несколько дней.
Единственным, кто был вне себя от радости при виде моей матери, оказался старый добрый Джош.
– Мы должны усадить ее светлость на лошадь, – твердил он, шипя от удовольствия.
От тех времен, когда моя мать была светлостью, ее отделяли три мужа (даже четыре, если считать майора), но Джош не принимал это во внимание, для него ее светлостью она осталась навсегда. И недели не прошло, как он подобрал ей лошадь, хоть и не ту, которая, по его мнению, была действительно достойна, но все-таки не абсолютно никчемную, и повез свою госпожу охотиться на лисят.
Что касается меня, то, по сути, я впервые в жизни встретилась со своей матерью лицом к лицу. В раннем детстве я была одержима ею, ее редкие появления завораживали меня, хотя, как уже было сказано, не вызывали желания пойти по ее стопам. Дэви и тетя Эмили в отношении нее поступили очень умно; они, и особенно Дэви, постепенно и мягко, ни в коей мере не затрагивая моих чувств, превратили ее в моих глазах в своего рода анекдот. Когда я повзрослела, мы встречались несколько раз, я возила к ней Альфреда во время нашего медового месяца, но поскольку, несмотря на столь близкое родство, у нас не было общего прошлого, большой радости эти встречи не принесли. Теперь, в Алконли, пересекаясь с ней утром, днем и вечером, я изучала ее с большим любопытством, ведь в конце концов, помимо всего прочего, она была бабушкой моих детей. Она мне, пожалуй, даже понравилась. Пусть она была не слишком умна и очень ветрена, но подкупала своей непосредственностью, бодростью духа и бесконечным добродушием. Дети, и мои, и Луизы, ее обожали, и вскоре она стала их дополнительной няней и в этом качестве пришлась нам очень кстати.
Когда-то усвоенная ею манера держаться давно уже вышла из моды, и казалось, что она так навсегда и застряла в двадцатых годах, будто в тридцать пять лет, приказав себе больше не стареть, замариновала себя и умственно, и физически, игнорируя то, что мир непрерывно меняется, а сама она быстро увядает. Она носила короткую канареечного цвета стрижку «под фокстрот» (словно растрепанную ветром) и брюки с видом храбреца, попирающего условности, и не замечала, что любая продавщица в округе наряжается точно так же. Ее речи, взгляды и даже жаргон, которым она пользовалась, – все относилось к концу двадцатых, времени, невозвратно исчезнувшему, как птица додо. Крайне непрактичная, с виду хрупкая и несуразная, на самом деле она тем не менее была довольно крепким орешком, коль скоро совершила побег из испанского лагеря, пешком перешла Пиренеи и появилась в Алконли с беспечным видом артистки, только что закончившей свое выступление в постановке «Нет, нет, Нанетт». [151]
Поначалу в доме возникло некоторое замешательство – никто из нас не мог припомнить, увенчались ли законным браком ее отношения с майором (женатым человеком, надо заметить, и отцом шестерых детей), вследствие чего мы не знали, как ее называть, миссис Рол или миссис Плагг. Рол, белый охотник, был единственным из ее мужей, с которым она рассталась благопристойно, случайно застрелив его прямым выстрелом в голову во время сафари. Эта проблема, впрочем, вскоре разрешилась: в продовольственной книжке Сумасбродка значилась как миссис Плагг.
– Этот Жуан, – сказал ей дядя Мэттью, когда они пробыли в Алконли примерно с неделю. – Что нам с ним делать?
– Мэттью, дорого-ой. – Она уснащала свою речь словом «дорогой» и именно так его произносила. – Ты же знаешь, Хуа-ан неоднократно спасал мне жизнь, не могу же я порвать его в клочья и выбросить. Разве так можно, голубчик?
