Линда с Фабрисом уселись за столик и принялись болтать о том о сем, обмениваясь милыми шутками. Фабрис рассказывал скандальные истории из жизни кое-кого из посетителей, знакомых ему по прежним временам, и сопровождал их огромным количеством самых невероятных подробностей. Он всего лишь раз упомянул о Франции, сказав только, что борьбу надо продолжать и в конце концов все будет хорошо. Линда подумала, насколько иначе говорили бы с ней Тони или Кристиан, окажись они сейчас на месте Фабриса. Тони бы разглагольствовал о своих тяготах и нудно излагал планы на собственное будущее. Кристиан заставил бы выслушать долгий монолог о том, какие перемены в мире вызовет недавнее падение Франции, чем оно отзовется в арабских странах и в далеком Кашмире, о полной неспособности Петена справиться с огромным притоком перемещенных лиц и о шагах, которые он, Кристиан, предпринял бы на месте маршала. Оба бывших мужа разговаривали бы с нею так, словно она их приятель из клуба. Фабрис же говорил именно с ней, с ней одной и только для нее, это была сугубо личная беседа, пересыпанная шутками и аллюзиями, понятными лишь им двоим. Линда чувствовала, что Фабрис не позволяет себе переходить на серьезные темы, потому что иначе может неминуемо коснуться происходящей трагедии, а ему хотелось, чтобы она сохранила лишь светлые воспоминания об этой встрече. От него веяло безграничным оптимизмом и верой, не дающими падать духом в это мрачное время.
На следующий день рано утром – таким же погожим, жарким и солнечным, как предыдущее – Линда лежала на подушках и наблюдала, как часто это делала в Париже, за тем как одевается Фабрис. Обычно, когда он завязывал узел на галстуке, на его лице появлялось особенное выражение – как же она могла забыть его за эти месяцы! – которое теперь неожиданно вернуло Линду в их парижские дни.
– Фабрис, – спросила она, – как думаете, будем мы когда-нибудь снова жить вместе?
– Ну, конечно, будем. Долгие, долгие годы, пока мне не стукнет девяносто. По натуре я очень верный человек.
– Но вы не были верны Жаклин.
– О! Так вы знаете о Жаклин? La pauvre, elle était si gentille – gentille, élégante, mais assommante, mon Dieu! Enfin[146], я оставался ей верен целых пять лет. Со мной всегда так – либо пять дней, либо пять лет. Вас я люблю в десять раз сильнее, и, следовательно, мы будем вместе до моих девяноста, а к тому времени j’en aurai tellement l’habitude….[147]
– А когда я увижу вас снова?
– On fera la navette[148]. – Фабрис подошел к окну. – Кажется, я слышу машину – о да, она разворачивается. Все, я должен идти. Au revoir, Линда.[149]
Он поцеловал ей руку – учтиво и почти рассеянно, словно был уже далеко – и быстро вышел из комнаты. Линда подошла к открытому окну и выглянула наружу. Фабрис садился в большой автомобиль с двумя французскими солдатами на переднем сиденье и флажком Свободной Франции, развевающимся на капоте. Машина тронулась, и он поднял голову.
– Navette – navette![150] – с сияющей улыбкой крикнула Линда. А потом забралась обратно в постель и горько расплакалась. Эта вторая разлука повергла ее в полное отчаяние.
Начались воздушные налеты на Лондон. В начале сентября, когда я едва успела перебраться со своим семейством к тете Эмили в Кент, в ее сад упала бомба. Не такая уж большая по сравнению с теми, которые мне довелось видеть впоследствии, и никто из нас не пострадал, но дом был почти уничтожен. Тетя Эмили, Дэви и я с детьми нашли пристанище в Алконли. Тетя Сэди встретила нас с распростертыми объятиями и предложила поселиться там на все время войны, как незадолго до того приняла и Луизу с детьми, когда Джон Форт-Уильям вернулся обратно в полк, а их дом в Шотландии заняло военно-морское ведомство.
– В большой компании нам будет веселей, – сказала тетя Сэди. – Хочется, чтобы дом не пустовал, а кроме того, так будет проще с продовольственными пайками. Хорошо, что ваши дети будут расти все вместе, прямо как вы в свое время. Теперь, когда мальчики на войне, а Виктория – во Вспомогательной женской службе ВМС, нам с Мэттью так грустно и сиротливо.
В огромных пространствах Алконли разместили на хранение экспонаты какого-то научного музея, эвакуированных сюда не направляли, вероятно, из тех соображений, что люди без соответствующей закалки не смогли бы уцелеть в столь холодном жилище.
Вскоре к нам неожиданно прибыло пополнение. В тот день я поднялась наверх, чтобы кое-что простирнуть в помощь няне, и принялась с бережливостью военного времени отмерять мыльную пену, сожалея, что вода в Алконли такая жесткая. И тут ко мне в ванную ворвалась Луиза.
– Ты ни за что не догадаешься, кто приехал.
– Гитлер, – глупо ляпнула я.
– Твоя мать, тетя Сумасбродка, только что прошла по дорожке прямо в дом.
– Одна?
– Нет, с мужчиной.
– С майором?
– Он не похож на майора. При нем гитара, а сам он очень грязный. Пойдем, Фанни, пусть это отмокает…
