Они и впрямь до смешного были похожи. Тот же некоторый изгиб в ногах. Та же манера носить шляпы с низкой тульей. Тот же блеск в глазах. Та же добродушная улыбка. И та же ловкость, которая ощущалась у обоих при малейшем движении. Бен-старший в одной руке нес мешок с орехами, а за другую его крепко держал сын, уже, кажется, немного стеснявшийся взрыва чувств, который оставил высыхающие на его щеках слезы, но слишком счастливый, чтобы сдержать обуревавшую его радость. Да и возможно ли это, если, уже оплакав потерю самого близкого человека, он вдруг снова обрел его в этом мире.
Добежав до дверного проема, миссис Мосс остановилась, явив собой вдруг полную прелести живую картину: привлекательное лицо, сияющее радушием, и простертые вперед руки, убедительнее любых слов убеждавшие, насколько по-честному она жаждет приветить у себя дорогого гостя.
– Ох, и как же мне хорошо на сердце видеть вас в здравии и сохранности, мистер Браун! Заходите и чувствуйте себя словно дома. Думаю, на всем свете сегодня не сыщешь мальчика в большем счастье, чем Бен.
– А я полагаю, нет на всем свете никого благодарней, чем я, за доброту вашу к моему брошенному в несчастье мальчишке, – ответил ей мистер Браун, избавляясь от обеих своих поклаж, чтобы пожать руки симпатичной женщине.
– Ни слова об этом, – сильнее прежнего разрумянилась та. – Лучше садитесь и отдыхайте. Сейчас скоренько чаек готов будет. Бен ведь, уверена, голодный и утомленный до ужаса, хотя в своем счастье, может, сам и не замечает.
И миссис Мосс, рассмеявшись, унеслась хлопотать с готовкой, во-первых, чтобы никто не заметил слез у нее на глазах, а во-вторых, спеша сделать все для того, чтобы мистер Браун не ощущал никакой неловкости.
В этом стремлении она достала свой лучший сервиз, еды на столе оказалось столько, что насытилась бы и дюжина человек, и добрая женщина мысленно благодарила звезды, которые вернули Бену отца, а ее надоумили именно сегодня заняться выпечкой. Отец и сын, беседовавшие возле окошка, позваны были к столу. Радушие, коим при этом искрился весь облик миссис Мосс, добавило еде в два раза больше вкуса. И оба оголодавших Бена принялись ее уписывать именно с тем удовольствием, какое сопутствует поглощению вкусной пищи, если она щедро сдобрена ингредиентом гостеприимства.
Бен время от времени переставал жевать, поглаживал жирными от еды пальцами ржаво-коричневый рукав отцовского пиджака, чтобы лишний раз убедиться: это не сон, папа на самом деле здесь, рядом. А тот скрывал бурю эмоций, обуревавших его, поглощая с такой энергией угощение миссис Мосс, будто в Калифорнии еды не существовало вовсе. Счастливая хозяйка сияла, глядя на обоих Бенов из-за большого чайника, мягким светом полной луны. Девочки, перебивая друг друга, рассказывали Бену-старшему то различные истории про Бена-младшего, то о том, как Санчо потерял хвост.
– Ну хватит, – наконец осадила их миссис Мосс. – Пусть теперь мистер Браун расскажет. Нам не терпится ведь узнать, как он живым умудрился остаться, когда считалось, что это не так.
С чаепитием к этому времени уже было покончено. Грязную посуду оставили саму о себе заботиться, а вся компания расселась в гостиной возле очага. Бен-старший поведал историю весьма короткую и простую, однако на его слушателей она произвела огромное впечатление. Жизнь на диких равнинах. Покупка мустангов. Сокрушительный удар, нанесенный копытом рассвирепевшей лошади. Мистер Браун лишь чудом остался жив, но много месяцев пролежал без сознания в калифорнийской больнице. Его там в итоге выходили. До цирка мистера Смизерса удалось добраться не сразу. Денег не было. Бену-старшему приходилось по пути останавливаться и зарабатывать. Сына в цирке он не застал. Смизерс смог лишь снабдить его адресом сквайра, к которому мистер Браун, полный надежд и тревоги, сегодня и прибыл.
– Я сразу, как только очнулся, но еще едва мог двигаться, просил людей из больницы сообщить, что скоро сюда за Беном вернусь, но они этого не сделали. Вот и поспешил, едва мне удалось. Боялся, как бы тебе уже не стало невмоготу и не вздумалось убежать. Ты ж путешествовать любишь не меньше своего папы, – с улыбкой взглянул он на сына.
– Мне пару раз хотелось, но я такую доброту от людей увидал, что не смог уйти, – признался тот, втайне, к собственному своему удивлению, сознавая: если придется отсюда уехать, пусть даже вместе с отцом, это вызовет у него сильное сожаление. Он уже пророс корнями в здешнюю дружественную почву, и существование перекати-поля, послушного всем ветрам, его прельщать перестало.
– Я сильно всем здесь задолжал, и нам с тобой следует отработать весь долг сполна, прежде чем умрем, или мы не Бены Брауны, – сказал отец, подтверждая свои слова энергичным хлопком по колену, что сын бессознательно повторил с восклицанием:
– Так и будет! – А затем совсем тихо поинтересовался: – А ты что теперь собираешься делать? Возвратишься к Смизерсу? Или в какой-нибудь другой цирк?
