Бен вылетел из шатра, Бэб – за ним, их окатил ливень, но до ливня ли, когда уже понимаешь, что случилась беда. Главным было для них найти Санчо. Вот только, увы, они опоздали. И никто им не мог сказать, куда он исчез, ибо ни одна живая душа не обратила внимания на возмущенный вой пса, которого затолкали в крытую повозку и увезли.
– Если он потерялся, никогда, Бэб, тебя не прощу! Никогда! Никогда! – И, не удержавшись, Бен затряс девочку с такой силой, что светлые ее косички то взмывали вверх, то падали вниз, как рукоятки водяного насоса.
– Мне так жаль! Так жаль! Он вернется! Вернется. Ты же сам говорил, он всегда возвращается, – жалобно повторяла она, раздавленная чувством вины, раскаянием и яростным поведением Бена, который никогда прежде не был груб с девочками.
– Если он не вернется, не смей со мной разговаривать целый год. А теперь я пошел.
И, не находя больше слов, которыми смог бы выразить обуревавшие его чувства, он устремился вперед в мрачности и отчаянии, на какие только способно столь юное существо.
И девочку несчастней, чем Бэб, трудно было бы найти в тот момент, когда она побежала следом за Беном, шагая намеренно прямо по лужам, чтобы стать в наказание за свой ужасный проступок как можно мокрее и грязнее. Таким образом стойко миновала она первые две мили пути, глядя в спину Бена, который шагал перед ней, храня угрюмое молчание, подавляющее ее тем сильнее, что было оно с его стороны непривычно, а значит, подчеркивало, до какой степени он разгневан. Бэб жадно пыталась поймать хоть малейший признак, что Бен оттаивает, но не улавливала ничего хоть сколько-то для себя утешающего и горестно размышляла, сможет ли вынести, если его угроза всерьез и он целый год не станет с ней разговаривать.
Вскорости, правда, ее полностью поглотили собственные беды. Ноги промокли и заледенели. Тело от усталости ныло до резких болей. И голод ее уже мучил до головокружения, потому что попкорн и орехи не слишком сытная пища. Волнения, пережитые за сегодняшний день, были ей совершенно внове, и теперь, когда все закончилось, она мечтала только лечь и уснуть. И путь от цирка до дома казался вдвое длиннее пути от дома к цирку, ибо туда шагала она в предвкушении радости, а возвращалась усталая, придавленная чувством огромной вины и ожиданием встречи с расстроенной ма. Ливень утих, сменившись унылой моросью, задул пронизывающий восточный ветер, путь по холмистой дороге, похоже, с каждым новым шагом ее усталых ног не сокращался, а, наоборот, увеличивался. И как итоговую черту подводила ее страданиям и мучительным сожалениям быстро шагавшая впереди фигура в синем фланелевом костюме, угрюмо молчавшая и даже ни разу не оглянувшаяся.
Ни в одной повозке, которая проезжала мимо, места для них не находилось. Зато мальчики и мужчины щедро, с веселым гоготом, отпускали шутки по поводу «нищей парочки». Промокшие и грязные, Бэб и Бен действительно походили на юных бродяжек, и не было с ними храброго Санчо, который мигом заставил бы глумящихся наглецов попридержать языки. Лишь в одном существе нашли они искреннее сочувствие. Огромный ньюфаундленд, бежавший за экипажем, остановился, приветливо завилял хвостом и немо явил им поддержку, с удивительным дружелюбием глянув на Бэб и ткнувшись влажным холодным носом Бену в ладонь. Мальчик, вздрогнув, ласково потрепал его по мохнатой голове, и глаза ему застлала завеса такого густого тумана, какой не бывает даже при сильном дожде. Поэтому он не видел, как пес, еще раз вильнув на прощанье хвостом, понесся дальше и исчез вдали.
Бэб под участливым взглядом незнакомого пса совсем раскисла, и горе о дорогом потерянном друге Санчо накрыло ее с такой силой, что она оказалась уже не в силах сдерживать слез. Тихие ее всхлипывания донеслись до Бена. Он глянул украдкой через плечо назад. Сердце его при виде объятой несчастьем подруги екнуло, и, пусть еще не готовый простить ее, он все же смягчился до такой степени, что тоном, каким извиняются за чрезмерно проявленную суровость, сказал сам себе:
– Девчонка, конечно, она непослушная, но, полагаю, достаточно сожалеет. Как дойдем до того дорожного указателя, заговорю с ней. Но помирюсь все равно не раньше, чем Санчо вернется.
На деле, однако, он оказался гораздо лучше, чем декларировал в этом кратком, обращенном к самому себе монологе. Стоило Бэб, ослепленной слезами, споткнуться о камень и ухнуть в заросшую крапивой канаву, как он моментально ее оттуда извлек и начал изо всех сил утешать, прибегая ко всем имевшимся у него на тот момент средствам. Только вот она уже никаким утешениям не поддавалась и продолжала уныло реветь, заламывая обожженные крапивой руки и обливаясь слезами, которые крупными каплями скатывались по ее щекам с той же скоростью, с какой по дороге бежали грязевые ручьи.
– Боже мой! Боже мой! Мне все от крапивы щипет. Я хочу ужинать. Ноги болят. Мне холодно, – причитала она, съежившись на траве до того несчастным мокрым кульком, что при виде ее растаял бы даже самый суровый родитель.
