Засекреченная и незаконная модернизация капитанской каюты шла полным ходом. Хозяин каюты сам давал рабочим какие-то указания, в которые не считал нужным посвящать даже старпома. Командиры знали, что переделки в каюте капитана незаконны и выполняются за счет каких-то существенных сокращений в ремонтных ведомостях. Однако культ капитанской личности на судне был еще так крепок, что никто из командиров не находил в себе достаточной смелости поднять голос против такой махинации.
Николай Степанович, менее прочих опытный в судовом ремонте, одним из последних понял суть дела, на которое так смело решился Сомов. В жестких финансовых рамках, вынуждавших отказываться даже от необходимых работ по машине, этот сомовский фокус приобретал особенно некрасивый смысл.
Как-то, за вечерним чаем, старший механик сокрушенно жаловался на клапан донного кингстона.
— Обидно выходить из дока с таким клапаном. Через полгода опять будем проситься в док.
— Почему ж вы не почините клапан? — строго спросил Сомов.
— Нам не под силу самим, не справиться. Это чисто заводская работа.
— Так пусть ее завод и сделает, — сказал Сомов тоном, которым отец наставляет неразумного ребенка.
— Мы бы с радостью, но вы ведь запретили давать заводу дополнительные заказы.
— А я и не говорю о дополнительном. Вычеркните из машинной ведомости менее важную работу! Это ж черт знает что — через полгода снова проситься в док.
— У меня в ведомости не осталось менее важных работ, — жестко отрезал Жабрев, которому порядком надоело капитанское пренебрежение делами машины.
С точки зрения Александра Александровича, подобные возражения по форме, упорству и длительности начинали уже подрывать его командирский авторитет. Вероятно, потому к лицу его и прилила кровь. Но сказать Сомов ничего не успел.
— А почему бы, — спокойно вмешался помполит, — почему бы, Александр Александрович, нам не вычеркнуть какую-нибудь работу из палубной ведомости. Ну, хотя бы работы, которые проводятся сейчас наверху?
— Вы говорите о моей каюте? — перебил капитан, шумно отодвигая свой стакан.
— Угу, о вашей.
— Какого черта вы ко мне пристали! У вас язык чешется на эту каюту? — капитан вскочил. — Пойдемте ко мне! Я вам подробно объясню ваше положение, обязанности и права.
— Я их прекрасно знаю, товарищ капитан, — спокойно ответил Знаменский, продолжая пить чай.
— Идемте! Я вам приказываю!
— Ну, если приказываете… иду, — серьезно, но столь же спокойно ответил Знаменский.
— Вы понимаете, что постоянно покушаетесь на мое единоначалие? — гневно кричал Сомов в каюте. — Вы зашли так далеко, что за границей даже нанесли мне телесное повреждение, я через день езжу лечить руку, которую вы мне раздавили в Киле…
— Скажите спасибо, что не оторвал, — повысил голос Знаменский, ему уже все надоело, и он начинал терять терпение. — Вы унижали, вы издевались над молодым штурманом в присутствии полусотни иностранцев…
— Вы делаете все, чтобы заставить меня плясать под свою дудочку…
— Для вашей же пользы, капитан.
— Для моей пользы?!
— Да. Потому что вы пляшете не в такт жизни. Как вы не поняли до сих пор, Александр Александрович. Сколько можно вам пояснять очевидные вещи…
— Я не желаю слушать ваших дурацких пояснений! Знайте же, мы с вами не сплавались!
— Ну и что из этого конкретно следует?
— Узнаете позже, — пригрозил Сомов. — А сейчас убирайтесь!
— Разумеется, в таком тоне я не желаю с вами разговаривать, капитан. И не вздумайте снова приглашать меня для объяснений. С меня хватит! Следующее объяснение будет только в парткоме.
Николай Степанович хлопнул дверью капитанской каюты в том состоянии, когда человек ловит себя на желании перейти от бесполезных слов к физической расправе, понимая, что это не то желание.
Знаменский не хотел ни с кем встречаться, пока не пройдет возбуждение, и поэтому, услышав голоса в коридоре, повернул к трапу и поспешил на берег.
Мартовский вечер сонно опустился на землю. В безоблачном небе мерцали звезды и, словно дублируя их мерцание, у корпусного цеха завода вспыхивали синие молнии электросварки. Было тепло и тихо. В темноте под ногами хлюпала раскисшая земля.
Николай Степанович быстро прошел заводской двор и вышел за ворота, прямо на песчаную аллейку парка. Свежий воздух, тишина, черные ветви над головой успокаивали его.
Вспышка злости прошла, оставив после себя ощущение стыда, неловкости и глубокой обиды на капитана и за капитана.
