— Что, собственно, прекрасно? — холодно проговорил Шубин и снова подумал, что в поведении помполита «Оки» есть странность, которую ему никак не удается словесно определить.
— Если не возражаете, я объясню вам, почему я так рад нашей встрече. У вас найдется пять минут?
— Найдется. Кстати, мы у входа в капитанскую комнату…
— Нет, избавьте, не надо. Я хотел бы поговорить лично с вами. Дело в том, что я почти стеснительный человек, хотя может показаться совсем наоборот… А вопрос очень деликатный, — начал Знаменский, уводя Шубина в пустынный конец коридора. — Вот здесь и поговорим, сначала только закурим. Вы представить себе не можете, как убьете меня, если не согласитесь на мое предложение! Видите ли, Вячеслав Семенович, вчера с «Оки» сняли капитана Сомова…
— Да, — сказал Шубин, — я уже слышал.
Знаменский сделал паузу, а потом, решившись, начал рассказывать, какой на «Оке» интересный коллектив, какие перспективные люди плавают на старом пароходе и как досадно, что до сих пор они не проявили себя…
— А наши штурмана просто мечтают поплавать с капитаном Шубиным!..
— Ну, эту часть пропаганды, я думаю, мы выпустим, — смеясь, перебил Шубин.
— Нет, сократим. Я не могу не сказать, что наши штурмана, непрерывно мне долбят — если бы Шубин пришел на «Оку», мы бы стали передовым судном, мы бы то, мы бы другое…
— Передовым? А что же, вполне возможно…
— Серьезно?
— Вполне!
— Вячеслав Семенович, хотя бы на полгода, пока мы научимся работать и окрепнем…
— Почему на полгода? Я просто перейду к вам на «Оку», — задумчиво сказал Шубин и в этот момент определил природу странности помполита. Эта странность заключалась в том, что все его желания были пламенны и он, казалось, сгорал от нетерпения немедленно их осуществить. И в то же время он внешне оставался совершенно спокоен. Собственно, если бы Шубин мот посмотреть на себя со стороны, он понял бы, что и ему свойственна эта же странность.
— Я даже не ожидал… Вы так быстро согласились… — озадаченно, почти разочарованно сказал Знаменский. — У меня осталась уйма энергии на уговоры…
— А вы не приписывайте мое согласие своему таланту уговаривать. Я еще до ухода в отпуск решил сменить судно. Я только не знал тогда, что уйду на «Оку». Понимаете, на «Ладожце» все так налажено, так отработано, что мне там делать нечего. А главное — там уже созрел старпом, вполне созрел для капитана. А нет ничего хуже, когда одним судном командуют два капитана… Вот так, мой дорогой помполит. А сейчас пойдемте растрачивать вашу энергию: я думаю, кое-кто из начальства не захочет отпускать меня с «Ладожца»…
И снова купе вагона. Внизу, под ногами, захлебываются и бесконечно спорят колеса.
Знаменского раздражали и колеса, и неразбериха в голове, и вид спящего Шубина, который появился на вокзале за минуту до отхода поезда, прильнул к вагонному окну, печально попрощался с кем-то на перроне и молча бухнулся на свою полку, едва проводник приготовил ему постель. Минут пять он ворочался под одеялом, несколько раз вздохнул и затих, хотя был всего восьмой час вечера.
Николай Степанович хотел разобраться в событиях последних дней. Мысли его не раз возвращались к невеселой судьбе Сомова, и каждый раз в сердце западало сомнение, все ли он сделал, чтобы спасти старого капитана, не просто ли он убрал с дороги Александра Александровича, пользуясь силой, выдержкой и практической смекалкой прозорливого, гибкого человека, умеющего сдерживать свои чувства и страсти. А Сомов не умел сдерживать свои страсти и не хотел их сдерживать…
Николай Степанович курил папиросу за папиросой, смотрел на огоньки, мелькавшие за окном, на строгий капитанский профиль и старался догадаться, как этот новый человек поведет себя на судне.
Утром они одновременно проснулись от сильного толчка. Через запыленное стекло купе весело врывалось солнце. За окном лениво тянулись поля с посеревшим снегом и желтыми лысинами кочек. Николай Степанович взглянул в лицо Шубина, молча смотревшего в окно. В капитанских глазах отражалась глубокая грусть. Почти физическая боль.
— Что с вами, Вячеслав Семенович? — участливо спросил Знаменский.
— Грустно, чертовски грустно уезжать из дому, — вздохнул, Шубин. — Все та же неразрешимая проблема семьи и моря… А кроме того, у меня такое чувство, будто я совершил предательство.
— Что такое, Вячеслав Семенович?
— Серьезно, три года плавал на «Ладожце», полюбил судно, и каждый человек на нем стал почти родным… Дурацкая манера привязываться к людям, — горько сказал капитан, и губы его заметно дрогнули.
— Вячеслав Семенович, вы думаете, мы не сможем стать для вас такими же? — спросил Николай Степанович осторожно.
— Что вы, я ни минуты в этом не сомневаюсь, — улыбнулся Шубин. — Обязательно! и только так! Иначе, Николай Степанович, нельзя по-настоящему плавать и нельзя рассчитывать на каждого человека в экипаже…
— Вам на следующей станции сходить, — просунул голову в дверь проводник. — Постельки разрешите забрать…
