«Да-а, нельзя было давать власть такому человеку», — неожиданно для себя подумал Николай Степанович. Но более всего он был недоволен самим собой. Ему пришлось сознаться, что на Сомова он не сумел повлиять. И не сумел сломать его самодурства. Это сознание становилось особенно горьким оттого, что тянуло за собой и неразгаданную тайну тоскливой замкнутости Горохова. Оба случая были одинаково трудными, и каждый из них доказывал некоторую слабость Знаменского-воспитателя. Он не знал тех слов, тех убедительных доводов, которые могли бы разрушить упрямство и замкнутость. Люди продолжали ошибаться и мучиться, не принося той пользы, которую могли бы принести. А он, помполит, ходил вокруг да около, не зная, как подступиться к человеку, не умея помочь человеку, наблюдая ошибки и не зная, как их исправить…
Сомова трясло, лихорадило, а голова разламывалась на части. Ему даже казалось, что печень у него удвоилась в объеме и конец уже близок… Александр Александрович проглотил несколько пилюль и выпил усиленную дозу патентованных капель, помогавших ему решительно от всех болезней. Кризис в конце концов миновал, он закрыл глаза и с невыразимым наслаждением принялся рисовать во множестве вариаций успокоительную пантомиму изгнания Знаменского с судна. Заснул он только под утро.
Наконец, пружины, на которые надавил капитан, сработали. К концу следующего дня из заводоуправления принесли почту. Сомову была адресована только одна телеграмма. Ему предлагалось сдать судно старпому и выехать в пароходство.
— Больше никаких телеграмм не поступало на судно? — подозрительно спросил капитан вахтенного штурмана.
— Была еще одна, первому помощнику.
— Где она?
— Я ее отдал Николаю Степановичу. Его, кажется, тоже вызывают в пароходство.
— Вы сами читали эту телеграмму?
— Нет. Он прочел ее при мне вслух.
— Тогда почему же «кажется»?! Впрочем, идите!
«Странно, — думал Александр Александрович. — Почему вызывают и меня? Ведь достаточно было бы просто отозвать помполита и прислать вместо него другого… Или можно было бы вызвать меня для личного доклада, принять определенное положительное решение и через меня же отозвать помполита. Вызывают обоих… Похоже, собираются выслушать обе стороны. Так сказать, общественное следствие, бесконечные вопросы, изложение подробностей… И все равно это кончится только снятием помполита, а сколько лишних нервов и зря испорченной крови…»
Сомов походил по каюте. Потом сел, закрыв глаза, постарался представить себя перед «высокой аудиторией». Затем он мысленно произносил разгромную речь. После этой речи помполит даже отказался от предоставленного ему слова. Он молча сдавался и уходил, провожаемый недоуменными и негодующими взглядами…
«Нет! Зачем себя обманывать? Такие люди не сдаются молча. Он будет защищаться. Гм… Защищаться? Нет, он будет нападать!»
Сомову стало неуютно от этой мысли. Теперь он представил себе Знаменского с его спокойной, уверенной манерой говорить.
«Ну что ж, предстоит нелегкое сражение. Надо к нему подготовиться, как следует подготовиться…»
Капитан опять взволнованно заходил по каюте. Его начали мучить предчувствия. Ныло сердце. Сохло во рту. Немножко кружилась голова. «Совсем расклеился», — с раздражением подумал Сомов о себе и вызвал старпома. Бегло, без пояснений, он сообщил ему о своем отъезде, и они расписались в вахтенном журнале, что на основании телеграфного указания один временно сдал, а другой временно принял командование судном.
«А может быть, руководство имело в виду не временную, а полную передачу всех дел? — мелькнуло в голове Александра Александровича. — Фу, до какой степени я стал мнительным!..»
Но совсем прогнать эту мысль не удалось, она его долго еще беспокоила, приходя снова и снова. Поручив старпому вызвать машину на десять утра, Александр Александрович положил перед собой чистый лист бумаги, чтобы написать обстоятельный конспект своей речи. Но мысли путались от шума в кают-компании, от треска пневматических молотков за иллюминатором. Нет, он положительно не мог сосредоточиться. Собственно, ему достаточно сесть, закрыть глаза и подумать, что ему следует сказать. А это он сможет сделать и в купе вагона. Стук колес только поможет ему собраться с мыслями…
Утром, укладывая чемодан, капитан услышал голоса и топот ног по металлической палубе. Он выглянул в иллюминатор. На площадке у трапа стоял Знаменский с маленьким саквояжем в руке. Его окружили ребята, моряки, и что-то наперебой говорили ему, смеялись… Потом помполит посмотрел на часы и стал прощаться. Прощание не было грустным. Знаменский вел себя так, словно собирался через несколько дней вернуться обратно на судно, словно в этом он нисколько не сомневался.
«Какая самоуверенность, однако! — мысленно воскликнул Александр Александрович. — Скажите, пожалуйста…»
