Все эти надежды — и команды, и старпома — были естественны и законны, по-человечески. И… невыполнимы.
Дело в том, что существуют странные традиции, от которых пока никуда не деться — ни нашему старпому Игорю Петровичу, ни команде, ни даже заводу. Суть одной из таких традиций сводилась, например, к тому, что судно, поставленное в ремонт, всегда выполняло добрую часть работ силами самого экипажа. Покраска корпуса и внутренних помещений, ремонт такелажа и чистка балластных танков — все эти тяжелые ремонтные хлопоты с незапамятных времен сотнями рабочих часов ложились на плечи палубной команды. Машинная команда тоже не могла пожаловаться на незагруженность… им тоже — хватало…
«Ока» встала к причалу завода в самом неприглядном виде. Ее надстройки, когда-то белые, порыжели от ржавчины, краска давно слезла с бортов, а в танках отвалился цемент и скопилась грязь. После ремонта — естественно — надстройки должны были блистать белизной, борта — скромно чернеть, а танки для питьевой, мытьевой и прочей воды — быть идеально чистыми, как кастрюли у хорошей хозяйки.
По традиции вышеупомянутой пароходство запланировало все эти работы силами экипажа «Оки».
И одновременно предложило немедленно ликвидировать накопленные экипажем выходные дни, пока судно стоит в ремонте.
Все это напоминало задачу с тремя неизвестными, и старпом тщетно скреб свой подбородок, с завистью вспоминая, как легко Хоттабыч решал любые проблемы — выдернет волосок из своей бороды и пошепчет над ним… Увы, старпом Игорь Петрович был самых простых российских кровей и хорошо знал, что в этом смысле его щетина совершенно бездарна.
Старпом ничего не придумал. Не осенило его. Да и мудрено, как это: отгулять двенадцать дней из десяти, и еще из тех же десяти — пять отработать.
Высшая практическая математика…
На следующий день пришлось собирать людей.
— Я, товарищи, хотел просто посоветоваться… Один ничего придумать не могу… нужна ваша помощь, — мялся старпом, не зная, с какого бока приступить.
Стараясь быть кратким, он доложил палубной команде, что оставшегося времени с трудом хватит только для отгула выходных дней. А высшая практическая математика требует еще покрасить хотя бы корпус и надстройки… В таком облезлом виде не покажешься за границей… Да «Оку» ни один капитан порта не выпустит в море…
Конечно, можно плюнуть на все, выйти из завода, а потом попросить дополнительно недельки две на покраску. — Тут Игорь Петрович вместо опровержения этой мысли просто развел руками. Все и так понимали: можно плюнуть и попросить, но тогда, конечно, пришлют другого старпома…
Понимали все и другое: так или иначе, вполне работоспособное судно потеряет по меньшей мере неделю-полторы, то есть целый европейский рейс. И как бы там ни было — это будет серьезный ущерб государству. Все это понимали — и матросы первого, и матросы второго класса, и уборщицы, и плотник — не первый год плавали, не последний раз ремонтировались. И все-таки тягостное молчание воцарилось после сообщения старпома.
Собственно, никто и не рассчитывал, что удастся отгулять все положенные выходные, что не придется красить надстройки. И все же — молчали. Как-то грустно, настроившись на отдых, браться за самую грязную работу и целыми днями дышать едкой краской и мелкой ржавчиной.
Первым вздохнул Максимыч.
— Это мы понимаем, Игорь Петрович, как не понять… Но чего я в толк не возьму — на кой же хрен наше министерство держит судоремонт? Я извиняюсь, конечно, но небось как волной в море шарахнет да брезенты поизрывает — мы на завод не бежим: помогите, ради Христа, щас потопнем…
— Все это верно, Максимыч, но завод явно не возьмется за эту работу в середине месяца. Да и пароходство не разрешит передать покраску судна заводу, вы же сами знаете — краситься придется самим, не первый раз…
— Не первый, да от того не легче…
— И не последний…
И снова наступила тягостная тишина.
Каждый молча обдумывал положение, хотя обдумывать было нечего, и каждый ждал, когда кто-нибудь первый предложит.
Наконец, Горохов что-то шепнул на ухо радисту. Герман взглянул на него и кивнул.
— Игорь Петрович, — сказал Герман, — мы с Гороховым беремся покрасить лобовую стенку надстройки, а потом перейдем красить корпус.
Все зашевелились, Максимыч крякнул, не то одобряя, не то осуждая.
Самойлов, согнувший над столом необъятные плечи, развернулся всем туловищем и заговорил в своем обычном стиле.
— Вот нам с доктором тоже опротивело болтаться на берегу, — мрачно начал он, хотя с доктором никогда и нигде вместе они не «болтались». На «Оке» любили пошутить — когда, мол, ты, Самойлов, к доктору пойдешь? Самойлов в жизни не болел и пока еще не очень четко представлял себе, чем занимаются доктора. — Надоело нам… и хочется нам с доктором соленого ветра в лицо и — чего там еще?
— Волны до неба, — поддержал доктор.
