— Вот именно, до неба, — сказал Самойлов. — У меня два предложения, — сказал дальше Самойлов, хотя никто уже и не ждал от него, продолжения. — Два… Первое — с завтрашнего дня выйти на работу всем палубникам, покрасить корпус и надстройки за счет наших выходных, черт с ними, другого выхода нет, хоть вздыхай, хоть так дыши… И второе — поручить старшему штурману и первому помощнику капитана написать письмо в пароходство. Пусть напишут, что, когда нужно плавать, мы не просим помощи у берега и плаваем без захода в совпорт месяцами, — тут Самойлов вздохнул, всем своим видом показывая, как это не весело — плавать без захода в советский порт месяцами. Тем более — никогда человек не болел. — А когда есть возможность пожить по-человечески, побыть с семьей, отдохнуть в своем порту — тут тебя начинают просить: то разгрузи, то погрузи, то покрась, то побели… Поднадоело. Давно поднадоело. — Тут Самойлов трудно сглотнул от длинной речи или, может быть, сдержал не такое слово — неудобно все-таки перед коллективом… — Просят, понимаешь… это называется на чужом горбе, хм, да в рай ехать… тут все свои, я уж попросту. Пускай каждый делает свое дело, от начала до конца, пускай так и напишут. Кто — за, прошу, как говорится, поднять…
Игорь Петрович не ожидал ни голосования, ни такой прочувствованной речи от Самойлова, обычно молчаливого и даже застенчивого. Допекло, значит…
Все подняли руки, кроме матроса Вертинского.
— Есть против? — удивился Самойлов.
Вертинский продолжал сидеть, как сидел.
— Ты чего? Воздержался?
— А мне надоело играть в сознательность, — сказал Вертинский. — Завтра не выйду на работу. Бумажки писать можно, а толку — чуть. Если уж делать — так всем не красить — и баста. А так — никогда ничего не поменяется, десять лет красили заместо завода и еще сто красить будем…
— Сто не проживешь, не тужься.
— В общем, красить не буду. Выходные мои — я их и отгуляю, — отрезал Вертинский, и это тоже было для старпома неожиданно, потому что Вертинский ни разу еще не обособлялся и по натуре своей любил, когда вокруг много народу, любил — вместе со всеми, коллективный парень. И этого, значит, допекло, по-своему.
— Дело ваше, — сухо сказал Игорь Петрович.
Доктор ничего не сказал по поводу покраски, хотя и у него, надо сказать, были свои причины хмуриться. В эти дни как раз доктор решал важную для себя проблему — как жить дальше? одному? или не одному?
Доктор решал. Жениться? Или подождать? И чувствовал, что упорно склоняется к первому — жениться. Ждал он уже порядочно, недавно стукнуло ему тридцать три — возраст, когда пора уже гладить дочку по головке или показывать сыну ремень.
Доктор решал — и трудно ему было решить и решиться. И покраска лобовой надстройки никак не входила в его ближайшие планы.
…Пока старую «Оку» у заводского причала покачивали морские и ведомственные волны — в своем секретарском кресле перед кабинетом директора завода покачивалась и Нелли. О ней-то и думал доктор «Оки», увы, думал совсем не как о пациентке. Думал — как о возможной будущей жене.
Нелли (будем называть ее так, как она сама хочет; вообще-то от рождения она — Анастасия) была женщиной несколько странной. Странности ее проистекали из заблуждений, довольно противоречивых. Главным ее заблуждением была совершенно незыблемая уверенность в том, что женское благополучие целиком зависит от внешней привлекательности. Себя она никак не могла причислить к разряду тех «чумичек», вслед которым мужчины не оборачиваются. Вслед ей, во всяком случае, оборачивались. Это она хорошо знала. В свое время, когда ее еще звали Тасей (и даже Настей, ужас какой!), Нелли немало покрутилась перед зеркалом. В детстве ей слишком часто говорили: «Ах, какая хорошенькая девочка». И началось это, уже давно не оригинальное — «Свет мой, зеркальце, скажи…»
И зеркальце послушно говорило, что растет интересная женщина. Лицо чуточку вытянуто, пикантная родинка на левой щеке (лучше, если бы немножко ближе к виску, но тут уж ничего не поделаешь), волосы… Вот волосы были неважные, Нелли они никогда не нравились. Прически ничего не меняли. Волосы оставались слабым местом — зеркало отчетливо говорило об этом. Нелли красила волосы под вороново крыло, — не то, рыжеватая — не совсем то, медный отлив с бронзовым сиянием — совсем не то. В конце концов Нелли даже устала от экспериментов. И стала яростной блондинкой. Почти то, что нужно.
Между зеркалом и всякой парфюмерией Нелли успела вырасти и как-то незаметно стала взрослой, о многом так и не успев подумать.
Жизнь в портовом городе особенно удручала Нелли. По улице мимо нее проходили нейлоновые шубки, английская синтетика, голландский нейлон, немецкий нейлон, итальянский нейлон. Иногда под французским покроем Нелли угадывала безразмерные гарнитуры вишневого цвета. Любящие мужья привозили женам заграницу в аккуратной упаковке. Скромной машинистке Нелли, в недалеком прошлом Анастасии, оставалось только досадливо покусывать губки, потому что вот на этой, с позволения сказать, д а м е — нейлон сидел как седло на буренке.
