— Я, Игорь Петрович, к сожалению, слишком долго осторожничал и, кажется, опаздываю в жизни лет на пять.
И доктор ушел на «Принцессу».
После внезапного отъезда капитана Сомова старшему механику Жабреву стало не по себе. Каждый раз, когда он видел пустое капитанское кресло в кают-компании, им овладевала какая-то бездеятельная тоска, похожая на чувство одиночества. Стармех никогда не был другом капитана Сомова, не раз выслушивал обиднейшие оскорбления от него, иногда становился объектом его грубых острот…
Но, по существу, оба они были людьми одной породы, с родственными недостатками, и уже поэтому не представляли друг для друга психологических загадок.
Старший механик, или «дед», как иногда по старой традиции называл его капитан Сомов, хорошо знал свое дело. И был страшно самолюбив. Считал, что механики — это механики, они не должны иметь никакого отношения к воспитательной возне с рядовым составом. Палубные верхогляды, считал Жабрев, другое дело. Они могут строить из себя классных дам, сестер милосердия, кого угодно — их, палубное, дело. А механики — это механики… Впрочем, подобные взгляды, увы, настолько свойственны старшим механикам, что Георгий Александрович Жабрев никак не мог бы претендовать в этом смысле на оригинальность.
Помимо групповых признаков, старший механик «Оки» располагал и некоторыми персональными очертаниями — взглядов, характера и внешности.
Стармех Жабрев очень по-своему предвидел дальнейшее развитие мореплавания. Так, он искренне верил, что нынешний век сложной техники, высоких скоростей и больших мощностей явно перемещает центр технического интеллекта — так сказать, «мозг корабля» — с мостика в машину. Естественно, считал Георгий Александрович, что и командование кораблем со временем перейдет от капитана к старшему механику, как наиболее сведущему и универсальному инженеру на судне.
Из характерных персональных признаков внешности у Георгия Александровича мы отметили бы, пожалуй, его серые глаза с постоянным выражением холодности и недоверия. Они точно отражали его внутреннее настроение, которое почти не менялось.
Сам Георгий Александрович считал себя законченным интеллигентом «морского типа», умеющего не чураться черной работы, и вместе с тем — вполне светского человека. Правда, его интеллигентность была величиной переменной. В море, например, она опускалась куда-то к абсолютному нулю. В море Георгий Александрович влезал в грязный свитер, бывший когда-то синим, обрастал бородой и виртуозно сквернословил, если был уверен, что никто, кроме подчиненных, его не слышит. В море он мало чем отличался от работяги-кочегара, закончившего три класса, и напоминал Сюркуфа — Грозу морей.
Зато, едва судно входило в порт, особенно в какой-нибудь западноевропейский, — интеллигентность стармеха сразу же достигала наибольшей возможной положительной величины. Стармех брился — очень тщательно, по волосу и против волоса, сбрасывал с себя грязный свитер и на время стоянки начисто забывал все ругательства. Георгий Александрович надевал отлично сшитый костюм и причесывал то немногое, что еще оставалось на голове. На улицах Лондона он совершенно искренне чувствовал себя лондонцем. В Голландии превращался в учтивого фламандца, переходил улицу только на зеленый свет. В кают-компании чисто одетый Жабрев производил впечатление крепкого пожилого мужчины, знающего себе цену, много повидавшего на веку…
Георгий Александрович знал несколько десятков английских, французских и немецких фраз, довольно легко схватывал смысл обращенной к нему речи. Все это давало ему право считать себя подлинным европейцем. Еще — он умел носить шляпу, непринужденно приподнимал ее над головой в знак приветствия, умел улыбаться тогда, когда ему вовсе этого не хотелось (капитан Сомов этого не умел). Но интеллигентность Жабрева достигала своего истинного зенита, когда он склонял голову, чтобы поцеловать руку даме. Это трудно описать, да и вряд ли нужно описывать — он делал это с изящной простотой действительно светского человека.
Все эти качества стармех Жабрев в себе очень ценил, даже гордился ими, тем более что родился и вырос Георгий Александрович в простой крестьянской семье, где-то между Лугой и Псковом.
С машинной командой у Георгия Александровича сложились довольно странные отношения. Он, как и капитан Сомов, не видел в кочегаре или в машинисте человека, человека прежде всего. Пусть уж читатель простит автору эту житейскую резкость по отношению к герою, но что поделаешь — Жабрев таков, из песни слова не выкинешь.
С его точки зрения — робот был бы более совершенной конструкцией, чем кочегар-человек. Хотя бы потому, что человека так или иначе следовало изучать, совершенствовать и воспитывать, от чего стармех наотрез отказывался.
«Робот, по крайней мере, не напьется на берегу», — коротко обосновывал Жабрев свою точку зрения.
