— Так… Не будем сейчас обсуждать деловые качества механиков, которым вы не доверяете. Но я предлагаю вам разумно организовать ваше собственное рабочее время, соразмерить доверие и недоверие к людям так, чтобы судно не оказалось виновным в срыве сроков ремонта. Вы понимаете, что сейчас и не может быть иного разговора, если уж я исполняю обязанности капитана. Так что прошу вас — без обид.
— Слушай, — вдруг поднял голову Жабрев, — а что, если, пользуясь отсутствием свидетелей, я пошлю тебя сейчас к чертовой бабушке?
Он сказал это почти любезно.
К нему совсем неожиданно возвращалась утраченная интеллигентность.
Старпом улыбнулся.
— Пожалуй, это уже совсем зря, дядя Жора. У меня нет бабушки, и вы только напрасно стравите пар. А ремонта еще порядочно, и пар понадобится для более высоких целей. Впрочем, дело ваше, вам видней, можно и к бабушке. Но в таком случае я вас обезврежу…
И старпом снова приветливо улыбнулся.
— Как это? — глупо спросил «дед». Ему как-то не верилось, что этот мальчишка может сделать что-то серьезное против.
— Прежде всего, скоро вернется капитан. Обещаю вам, что наш разговор я подам ему в лучшем виде, и думаю, он не слишком обрадуется… Но еще до его приезда, прямо сейчас, я соберу совещание командиров, приглашу судовую общественность — и, можете быть уверены, мы поставим вас на место. Возможно, для этой же цели я войду в контакт с пароходством… Ну так как? устраивает вас этот вариант?
— Ладно, сдаюсь, — через силу улыбнулся стармех. — Считайте, что я пошутил, — сказал Жабрев, поджав сухие губы.
— Ну и отлично. Я тоже пошутил, записавшись к вам в племянники. — И старпом вышел из каюты.
От стычки с «дедом» остался неприятный осадок и долго не проходил. Он застрял где-то внутри, этот гадостный осадок от разговора с «дедом». В общем, Игорь Петрович понимал стармеха. Он его и «дядей Жорой» назвал не столько, чтобы сбить с толку, сколько потому именно, что понимал. У «деда», как и у всех на «Оке», накопились выходные. Но стармех, подозрительный и высокомерный по отношению к младшим механикам, действительно совершенно искренне считал невозможным доверить кому бы то ни было приемку работ от завода.
В море он чувствовал себя уверенным за машину, если только каждый винтик, перебранный заводом, так или иначе прошел через его руки. Все-таки он был старшим механиком, «дед»…
И в то же время — он не был еще дедом, в возрастном смысле. И старпом по-человечески понимал «деда» — ведь о выходных стармех и заикнуться не смел, — он бы сам себе этого не простил, никогда. «Дед» явно перегрелся, плюнь — зашипит.
Хотя, конечно, ничто не давало ему права вести себя так по-базарному…
Игорь Петрович вышел на палубу, когда сумерки уже сгустились над водой и заводские, цехи только неясными контурами вырисовывались на фоне мерцающего неба.
Море за волноломами погрузилось в грустный полусон. Ветер задумчиво перебирал некрупную волну, как взгрустнувший гитарист перебирает струны и берет время от времени негромкие аккорды.
Игорь Петрович думал о Люсе, которую проводил вечером на поезд. И было ему невесело, потому что решительный разговор — об их общей судьбе — так и не состоялся. А Игорь Петрович чувствовал, что Люся никак не может примириться с его морской жизнью. Никак…
Было тоскливо думать, что придется, быть может, протирать локти в каком-нибудь отделе пароходства или болтаться по акватории порта на буксире, обвешанном бубликами автопокрышек, таскать баржи, помогать кому-то швартоваться и вообще — быть на подхвате.
От этих невеселых перспектив старпому стало совсем тоскливо.
Однако грусть-тоска не помешала ему заметить, что у трапа «Оки» нет вахтенного матроса.
Грусть как-то сразу, сама собой, спряталась в укромный уголок сознания, Игорь Петрович огляделся и громко крикнул:
— Вахта?!
— Здесь я, Игорь Петрович, минутку, — ответил голос Максимыча с кормовой палубы.
Игорь Петрович прошел на корму. Против четвертого трюма из-за борта ударил яркий свет электрической люстры. Максимыч на палубе крепил какие-то концы.
— Что это здесь? — спросил старпом, еще не поняв, в чем дело.
— Помогаю ребятам, Игорь Петрович.
Старпом заглянул за борт. «Ребята» — доктор и Вертинский, — сидя на беседке, красили борт чернью.
— Как дела, труженики моря? — сразу повеселел старпом.
— Хорошо-о! — раскатисто пробасил доктор, по-волжски округляя каждое «о». И это раскатистое «хо-ро-шо-о!» выкатилось на причал, и каждое «о» было с тележное колесо…
Охранник на причале тревожно осмотрелся и поправил винтовку на плече.
— А вы, Вертинский? Вы же не собирались красить?
Вертинский покосился на старпома и в сердцах плюнул за борт.
— И примкнувший к ним, — подмигнул старпому доктор.
— Не темно? — спросил Игорь Петрович, немного смущенный неприветливостью Вертинского.
— Люстра сильная, борт видно. Да ведь чернь не белила, чернью и при свете можно, — ответил Максимыч.
— Я не в том смысле… почему ночью красят, почему не днем?
