— Я часто думаю о человеке в море, и знаете чем бы я с удовольствием занялся, если не был бы капитаном? Морской психологией. Психологией моряка. Мне кажется, ни одна сухопутная профессия не требует от человека так много, как мореплавание. Моряк приносит в жертву своей профессии по крайней мере девять десятых общечеловеческих удовольствий. Он добровольно отрекается от благоустроенной береговой жизни. И, по-моему, это вовсе не значит, что моряк обязательно вывихнутый романтик или поэт. Хотя я понимаю, что с точки зрения рядового обывателя каждый убежденный моряк действительно в какой-то степени ненормальный. Потому что сам избирает себе очень тяжелую и суровую жизнь… Но все это попутно. Я хочу услышать от вас, согласны ли вы, что морская профессия одна из самых тяжелых?
— Даже убежден, — пожал плечами помполит.
— Ну вот и хорошо. Видите ли, сухопутная публика почему-то наивно представляет, что самое страшное на море — обязательный ураган, жуткая волна и прочие страхи. Они даже не подозревают, что существует более изматывающее бедствие, нежели ураган. Имя ему — склока. Да-да… Детскую форму склоки вы уже, кажется, испытали на себе при плавании с капитаном Сомовым. Но, надо сказать, у вас был слабый противник… Вы, наверное, думаете: для чего он сначала доказывал, что плавание — занятие тяжелое, а потом вдруг заговорил о склоке?
— Да я, пожалуй, догадываюсь…
— А я, пожалуй, все-таки уточню… Я не сомневаюсь, конечно, Николай Степанович, — у нас с вами сложатся хорошие, во всяком случае здоровые, отношения. Но и мы с вами не сверхчеловеки, и с нами может произойти всякое, как происходит с другими людьми. И чтобы обойтись без неприятных неожиданностей, давайте условимся — любую неясность, недоверие, грозящее возникнуть между нами, мы всегда будем пресекать прямым и честным мужским разговором. Мы не позволим, чтобы склока подняла голову ни между нами, ни между другими командирами. Согласны?
— Согласен, — твердо ответил Николай Степанович и серьезно и прямо посмотрел в глаза Шубину.
«Не так мы знакомились с капитаном Сомовым», — вспомнилось Николаю Степановичу…
К концу третьих суток пребывания на «Оке» капитан Шубин знал корабль не хуже старпома, вошел в деловой контакт с директором завода, успел переговорить почти со всеми моряками экипажа. Морякам, безусловно, нравилась серьезность и внимательность Шубина. Он расспросил каждого о семье и родных, о работе и настроении и притом не превращал разговор в допрос, как это иногда случается, когда капитан говорит с матросом.
На четвертый день после приезда Шубин объявил благодарность токарю дяде Феде и Горохову. Они соорудили из разного бросового старья вполне приличные пневматические распылители красок, и покрасочные работы с этого дня стали подвигаться с утроенной быстротой. Максимыч, ветеран «Оки», прочитал приказ и задумчиво сказал: «Сколько уж тут плаваю, первую похвалу прочитал… Думал уж — не доживу…»
Действительно, Сомов благодарностей не писал. Как-то времени не хватало — отметить хорошее.
— Ну, это еще поглядим, — недоверчиво хмыкнул Федотов, — может, он мягко стелет, да потом жестко спать будет…
— Не трепись, дура, — возразил Максимыч, — ты сначала с Сомовым поплавай, а потом уж вякай…
— А! Всяких мы видали, — отмахнулся Федотов.
Неторопливый Максимыч знал, что говорил. Люди на «Оке» очень быстро прониклись симпатией к новому капитану, но в быстроте этой не было никакой поспешности. Отталкивающая сомовская грубость была слишком еще памятна на «Оке»…
И только два человека отнеслись к появлению Шубина без особой радости. Одним из них был Горохов, который хоть и получил благодарность, но испытал уже однажды всю твердость капитанского характера. Другим был старший механик. Собственно, Жабрев и не мог иначе, хотя бы потому, что в день своего приезда Шубин спустился в машину и с первых же шагов проявил слишком глубокое знание «инженерного дела». И, пожалуй, еще большую заинтересованность в делах машины. А этого одного было вполне достаточно для Жабрева, чтобы невзлюбить капитана. Ибо капитанское дело — палуба и все, что впереди, по курсу. А в машине Жабрев сам как-нибудь разберется…
Однако Георгий Александрович Жабрев при желании умел прятать свои чувства, и Шубин от знакомства со стармехом не вынес особо неприятных впечатлений. Он даже поверхностно не успел понять, что собой представляет стармех «Оки».
Если бы его спросили, он бы ответил — нормальный «дед».
Апрельским солнечным утром «Ока» вышла в море для ходовых испытаний. Но вскоре пришлось вернуться к причалу завода: что-то лопнуло в машине. Впрочем, это было закономерно, и никто не удивился. Еще ни одно судно не могло с первой попытки вырваться с завода…
И все-таки настроение у экипажа было приподнятым: всем уже давно осточертела ремонтная грязь, грохот и неустроенность.
Хотелось солнца, простора хотелось и той специфической морской тишины, в которую совсем незаметно вплетаются обязательный перестук машины, шорох воды и резкий чаячий крик…
И только доктора «Оки» совсем не радовало предстоящее весеннее море.
