В апрельский полдень, когда все командиры заняли свои места за обеденным столом в кают-компании, через открытую дверь ворвался вдруг легкий парфюмерный сквозняк, а вслед за ним появилась Нелли.
Она казалась гораздо выше от пушистой меховой шапочки. И гораздо моложе от счастья, которое ее переполняло.
Следом за ней в кают-компанию вступил доктор, уже заранее покрасневший пятнами. Он встал рядом с Нелли и, как только мог, твердо сказал:
— Товарищи… моя жена, Нелли. Прошу, как говорится…
О чем именно хотел попросить доктор, никто не услышал. Командиры разом развернули свои кресла и бросились со своих мест с решительными лицами. Доктору жали руки, доктора хлопали по плечам, потом дважды осторожно бросили в воздух, но все же не рассчитали: доктор ударился носом о низкий потолок кают-компании…
Затем все отвернулись от доктора и устремили свое деятельное внимание на Нелли.
Глаза ее блестели, она ослепительно улыбалась, словно стояла у рампы и ей аплодировала покоренная публика…
Стармех, естественно, поцеловал Неллину руку. Именно этот момент избрала Нелли, чтобы бросить всепрощающий взгляд в сторону вероломного помполита и несчастного старпома. Великодушие и красота всегда идут рядом…
Командиры сбивчиво бормотали что-то о счастье и вечной любви, кто-то упрекнул Нелли за попытку выкрасть из славного коллектива их славного товарища. И тут неожиданно каждый перед своей тарелкой обнаружил бокал с шампанским.
Николай Степанович улыбался так же приветливо, как и остальные командиры, но в то же время в глазах его отразилась тревога. Типичная тревога, которую по долгу службы испытывает помполит, когда на обеденном столе появляется бутылка… даже бутылка лимонада.
Желая поскорее удостовериться, что в шампанское не подмешан коньяк, Николай Степанович произнес тост, в котором категорически потребовал от оставшихся холостяков уведомлять командование «Оки» о своих свадьбах, по крайней мере, за трое суток…
Шубин хитро улыбнулся и значительно сказал: «Горько!..»
После обеда капитан зашел на минуту к Николаю Степановичу.
— Доктор удивительно складный, приятный человек. Я не ошибаюсь, Николай Степанович?
— Нет, не ошибаетесь… Доктор наш, действительно, исключительно приятный человек. — В голосе помполита была грусть. — Значит, вам тоже не понравилась Нелли?
— Гм, — затруднился Шубин. — Я этого не сказал. Я видел ее в приемной директора, но…
— Скажите, Вячеслав Семенович, почему хороший, умный мужчина связывает свою жизнь с пустой и никчемной женщиной?
— Будем надеяться, что на этот раз мы оба ошибаемся, — задумчиво сказал Шубин.
Вторым после доктора человеком в команд, который не рвался в солнечное море, был Горохов. Пока судно стояло в ремонте, Горохов мучился неопределенностью. Вся эта старая история с мистером Шварцем и хорошенькой Кэт теперь казалась ему чужой и далекой. Словно все случилось не с ним, а с кем-то другим, и этот другой рассказал обо всем Горохову…
Но чем ближе становился выход «Оки» в море — тем явственнее вставали перед Гороховым воспоминания, оживали краски прошлого, пока не стали отвратительно-яркими… Он четко вспомнил все, до мельчайших подробностей. Вспомнил, как Шварц говорил об ответственности, о долге, о смерти — говорил просто, с улыбкой. От этой уверенной улыбки Горохову и сейчас становилось зябко.
Горохов понимал, что Кэт была просто приманкой, на которую он так легко клюнул… Теперь, через некоторую дистанцию, он видел Кэт совсем в другом свете. Она была красива, наверное очень красива. Но красота ее была… как бы сказать… не для Горохова или — не для него одного. Это была такая популярная красота, для всех. Теперь, через некоторое время, Горохов почти понял это… Кэт была, наверное, фальшивой монетой, просто яркой наклейкой… Кэт одевалась в меха — для зрителей, Кэт ослепительно улыбалась с экрана телевизора, и рядом, в ее улыбке, купалась зубная паста или кожный крем… Кэт была рекламной девочкой и улыбалась мылу, чулкам или Горохову — за что платили, тому и улыбалась.
Горохова тяготили эти воспоминания, он тяготился глупым своим шагом, той самоволкой, когда он провел ночь в обществе мистера Шварца и Кэт. И перестал принадлежать самому себе.
Если бы можно было одним махом исправить все, что случилось, Горохов не задумываясь сделал бы все… Кроме признания. Но на честный рассказ обо всем его не хватало.
Теперь оставалось одно — списаться с «Оки», перейти работать на берег, уехать куда-нибудь, переменить адрес, затеряться, пропасть, чтобы ни Шварц, ни Кэт, ни один черт не нашел Горохова. Земля большая…
Но и на этот шаг Горохова не хватало. Уехать — значило порвать со всеми привычками и привязанностями, накопленными за долгие годы плавания. На это у Горохова не было ни решительности, ни внутренних сил. Он никогда никому не мешал жить, но и в собственную судьбу никогда не вмешивался — несет, и ладно, куда занесет, туда и хорошо… Потому, собственно, и занесло его к Шварцу.
