…Что такое высокая культура в приложении к морской профессии? Безаварийное плавание? Конечно. Чего уж культурного — тонуть в каждом рейсе… Хорошие производственные показатели? И это верно. От плана и цифири никуда не денешься, раз ты торговый моряк. На план приходится ориентироваться так же, как на маяки, створные огни и всякие звезды-планеты. К морской культуре причисляют еще обязательный галстук и белую сорочку. И совершенное знание английского языка. И еще многое входит в понятие морской культуры — и отглаженные брюки, и умение держать слово, и умение сказать правду в глаза, и умение эту правду выслушать и принять, не пряча камня за пазухой.
Шубин всегда старался сделать из своих штурманов самостоятельных, уверенных командиров на мостике. Самостоятельных — прежде всего.
— Я вам буду давать задания — подойти к определенному месту и стать на якорь, принять агента для выяснения серьезного вопроса и так далее. А потом каждый из вас поочередно станет на рейс капитаном. Разумеется, я останусь у него в няньках, в советчиках, буду судьей. А потом мы вместе обсудим, как справлялся со своими делами молодой капитан.
— Игорь Петрович, — спросил Шубин после занятия, — вы каждый день обходите помещения и каюты команды?
— Почти каждый, Вячеслав Семенович. Мы обходим вместе с доктором, иногда он один.
— Возьмите-ка сегодня и меня с собой.
Старпом переглянулся с доктором.
— Да, — вспомнил Шубин. — В столовой команды восемь иллюминаторов. Между прочим, все восемь отлиты из бронзы и отполированы. В свое время, когда «Ока» называлась еще «Марианной» и плавала под голландским флагом, эти иллюминаторы сияли. Я за это ручаюсь.
— Есть, Вячеслав Семенович, — понимающе сказал старпом.
— Ну и хорошо.
…В четырнадцатой двухместной каюте жили плотник и старший матрос. Оба «жильца» в этот момент работали где-то на палубе.
Койки были заправлены кое-как, столик засыпан пеплом, из пепельницы лезли окурки. На переборках каюты висели рекламные красавицы. Одна, истощенная блондинка, соблазняла зрителей сигаретой фирмы Филиппа Морриса. Другая, пикантная брюнетка, рекламировала нейлоновый корсет мадемуазель Фрэй…
— Доктор, сколько вы поставили четырнадцатой каюте? — заглянул Шубин в дневник доктора.
— Три балла, — сказал доктор. — Большего хозяева не заслужили.
— От щедрот своих… — сощурился Шубин. — Интересно, как будет выглядеть каюта на «двойку»?
Доктор начал наливаться краской. Когда-то он пытался навести медицинскую чистоту на «Оке», но встретил холодное недоумение Сомова. Старпом был другой, временный, и доктор вскоре тоже махнул…
— Игорь Петрович, вызовите плотника и матроса, пусть они буквально вылижут каюту. А вечером соберите команду и вместе с доктором объявите твердые требования… Потом продемонстрируйте всем эту каюту. Вот эту самую, номер четырнадцать.
Шубин еще раз взглянул на корсет мадемуазель Фрэй.
— А этой красотой пусть займется помполит. Передайте ему. Дома по стенам плавают зеленые лебеди, а здесь — эти… Знаете, в простой деревенской избе, где стены сплошь в родственниках — и то теплее. А уж чище — это точно.
В обед старший механик пришел в кают-компанию одним из первых. Жабрев слышал, что капитан возмутился «грязным концом» в столовой команды. И стармех старался избежать встречи с Шубиным, предчувствуя определенное обострение отношений.
Разумеется, щеки и подбородок стармеха, сплошь в жесткой щетине, напоминали боцманскую стальную щетку, которой счищают ржавчину, а грязный свитер с безобразно оттянутым воротом предательски выдавал секреты рахитичного сложения «деда». Но такая его внешность была, как уже упоминалось, обычным походным состоянием Жабрева.
Пожалуй, и «грязный конец» в столовой команды появился по инициативе «деда».
На мостике Шубин прикинул по карте расстояние до поворотного буя; оно равнялось восьми милям. Это означало минут сорок хода, затем поворот на новый курс. Поворот выполняется всегда самим капитаном. Все-таки новый курс.
Но до поворота было сорок минут, а какой моряк за сорок минут не справится с тарелкой борща, со вторым-третьим.
Когда Шубин вошел в кают-компанию, старший механик старательно нагнулся к столу. Шубин потянулся к суповой миске, но глаза его встретились с глазами стармеха. Руки капитана, с тарелкой и разливательной ложкой, напряженно повисли в воздухе.
— Что случилось в машине? — тихо спросил Шубин.
— Ничего, — так же тихо ответил стармех.
— Вы больны?
— Нет.
— Получили неприятную радиограмму из дому?
— Да нет же… Ни со мной, ни с машиной ничего еще не произошло.
— Гм, — только и сказал Шубин, переводя взгляд с пятен на скатерти на засаленный свитер стармеха. — Георгий Александрович, зайдите ко мне после обеда, — тихо добавил он, и за весь обед они больше не сказали друг другу ни слова. Оба сосредоточенно смотрели в свои тарелки.
Через сорок минут «Ока» подошла к поворотному бую, от которого начинаются минные фарватеры, ведущие в проливы Балтики и к Кильскому заливу. Шубин проложил новый курс по карте, проследил за поворотом и спустился к себе в каюту.
