Когда перед капитаном предстал старший механик, в его, Жабрева, внешности не произошло, конечно, никаких изменений. Но взгляд его был еще более непримиримым.
— Садитесь, Георгий Александрович, — сказал Шубин, испытывая то чувство неуверенности, которое знакомо человеку со слабыми зубами, когда ему предстоит укусить твердое яблоко.
— Постою, ничего…
— Георгий Александрович, я поймал себя на том, что подбираю слова для разговора с вами. Такая щепетильность по меньшей мере смешна, когда собираются разговаривать двое мужчин. А?
Жабрев ничего не ответил. Он только заложил руки за спину, как это делает футбольный вратарь, когда его команда наседает на ворота ослабевшего противника. И прислонился к косяку.
— Давайте откровенно, — продолжал капитан. — Вы не будете возражать, например, против того, что нетрезвый командир не имеет права делать замечание подвыпившему подчиненному?
— Вы хотите сказать — я пью? — на всякий случай сверкнул глазами стармех.
— Ну что вы… Я хочу сказать только, что завтра мы собираемся поручить вам дежурство в столовой и почетное участие в осмотре жилых помещений команды. Но пока у вас такая бородища, пока на вас свитер, с которого течет машинное масло, делать замечание кочегару за оборванную пуговицу, за растрепанную голову и незастланную койку вы просто не имеете права. А мне бы хотелось, чтобы «Ока» стала почище.
— Простите, кто вам сказал, что я собираюсь дежурить в столовой, следить за какими-то пуговицами у кочегаров? Если они плохо держат пар в котлах — тут я готов и, можете быть уверены, никому не спущу. А как они одеты и пострижены — за этим пусть последят их мамы, жены и помполит. Это, пардон, не мое дело.
— Ну, Георгий Александрович, в таком случае вам лучше все-таки присесть: разговор будет длинный, начнем сегодня, а когда кончим — не представляю…
Разговор у них получился, действительно, длинный. Капитан, с точки зрения стармеха, был мальчишкой и поднял на дыбы все его великое упрямство. Жабрев лез на рожон, искал открытой ссоры, от которой Шубин осторожно уклонялся.
В конце разговора Жабрев раскрылся.
— Я, Вячеслав Семенович, совершенно не разделяю ваших газетных взглядов на жизнь моряков. И эти ваши искания… в области новых отношений между командиром и подчиненным… Во всем этом, мне кажется, нет искренности. Сомов был груб, да, он был прямолинеен и знал, чего хочет. А вы не знаете… Прикидываетесь искателями нового, да ни черта до сих пор не нашли…
— За откровенность благодарю, — спокойно сказал Шубин, собирая в себе то бесконечное терпение, которое не раз выручало его в спорах. — Мне теперь ясна хотя бы ваша позиция.
— Я реалист.
— Посмотрим… Что же касается сомовских взглядов — можете их разделять, можете не делить, можете молиться на Сомова — дело ваше. Мое дело — сделать экипаж полноценным, а «Оку» лучшим судном в бассейне.
— И вы верите, что получится?
— Не сомневаюсь. Но слушайте меня. Вы возглавляете почти половину экипажа. И если вы станете мешать нам или останетесь активным балластом в нашем деле, то… Вы знаете, как поступают с балластом? Как реалист?
— Понимаю, — мрачно сказал стармех. — Так и знал, что мирная пропаганда закончится угрозой выкинуть меня за борт.
— Не перегибайте, стармех, оставайтесь на борту. У меня есть деловое предложение. Я рассчитываю, что уже в конце этого квартала мы кое-чего добьемся.
— Цыплят по осени…
— Верно. Но пока я вам предлагаю делать то, что я буду говорить. Работа предстоит чертовски большая, и нам некогда будет долго выяснять наши отношения. А если она вас не увлечет, вы тихо уйдете в отпуск, и мы оба сделаем так, чтобы нам больше не встречаться на одном судне. Идите, пожалуйста, к себе и спокойно подумайте. Я считаю, что вы должны остаться на «Оке». За борт должен полететь ваш скептицизм и этот грязный свитер — как минимум. Скептикам в наше время скучно. Если вы примете мое предложение, Георгий Александрович, завтра утром вы должны явиться к завтраку побритым и одетым по форме. И конечно, не только завтра. Я прошу вас быть элегантным человеком в рейсе. Как и на берегу. Если же вы не принимаете мое предложение — можете до конца рейса отпускать бороду и ходить пугалом. Я, обещаю, не скажу больше ни слова. Подумайте, пожалуйста.
…Утром «Ока» подходила к Кильской бухте, в которую, как в воронку, отовсюду стекались суда, чтобы через Кильский канал перебраться из Балтики в Северное море.
Шубин и эту ночь провел на мостике. Только утром, на вахте старпома, спустился вниз: надеть свежую рубашку, побриться, позавтракать. По всему чувствовалось, что он продолжал пристально присматриваться к своим штурманам.
В это утро, прежде чем спуститься вниз, Шубин провел несколько минут в рулевой рубке, оценивая собственным глазом погоду и обстановку.
Он стоял хмурый, безмолвный, сосредоточенный. Старпом решил было — Шубин тоже умеет вставать не с той ноги. Однако, к его удивлению, полчаса спустя Шубин вернулся на мостик бодрым, глаза его блестели, голос звенел.
