В рулевой рубке «Оки» стоял картавый немецкий говор. Два немецких рулевых и лоцман до одурения дымили сигарами, которые за бесценок раздобыли на панамском судне, в шлюзе Голтенау. Закоптив рубку дешевой копотью, они попросили штурмана подать им кофе и теперь, уверенные, что их не понимают, изощрялись в развязном остроумии: эти славяне никак не поймут, о чем думает европеец, когда просит чашку черного кофе.
Вахтенный штурман молча стоял у машинного телеграфа. Шубин бездеятельно смотрел в широкое окно рубки. Только когда «Ока» сближалась со встречным судном, расходясь с ним в пяти метрах, его глаза на минуту оживали.
Однако сигарная вонь и бесцеремонность немецких острот, тяжелых как водолазные сапоги и столь же изящных, в конце концов снова вытеснили Шубина на крыло мостика, на свежий воздух.
На шлюпочной палубе Шубин заметил вдруг странную фигуру, которая подавала ему какие-то кабалистические знаки.
— Николай Степанович, это вы? — неуверенно спросил Шубин, очень удивленный.
— Я…
— Так поднимайтесь сюда, чего вы там стоите?
Николай Степанович поколебался секунду, потом поднялся по трапу. Пока поднимался, вспомнил во всех подробностях, как однажды, уступая натиску разъяренного Сомова, по этому же трапу он осторожно спускался вниз.
В то время он еще с опаской ходил по крутым пароходным трапам…
Шубин внимательно посмотрел на своего помполита. Сказал очень серьезно:
— Хм, я однажды видел лошадь, которая испугалась поезда, у нее были совершенно круглые глаза, простите, такие же, как сейчас у вас… Что-нибудь стряслось?
— Листовки, Вячеслав Семенович… Понимаете, пачками…
— Чт-то вы говорите! — копируя тревогу Николая Степановича, со слишком горячим участием спросил капитан.
— Да… «Известия», «Комсомольская правда»… по виду — самые наши настоящие газеты, а внутри — сплошная провокация…
— И вас это так потрясло?
— Да поймите же, вдруг кто-нибудь из команды… эту дрянь…
— Думаете, не читали никогда? А вы сами-то прочли, что там насвистано?
— Да, пробежал несколько статей, — немного смущенно признался помполит.
— И что же? Вы почувствовали, как ваша вера в идеи коммунизма рухнула?
— Подождите ерундить. Просто я с листовками не имел еще дела. Вы капитан и опытней меня. Я вам и пришел доложить: на судне листовки, провокация.
— Ну, раз такое дело… Должен сказать, что зажигательные патроны или пластикатовые бомбы были бы гораздо хуже. От этих джентльменов можно ожидать всего. А между прочим, сегодня утром я предупреждал старпома и вас о необходимости повысить бдительность вахтенной службы. Что же касается самих листовок, должен сказать, что некоторые береговые товарищи и отдельные помполиты боятся их больше атомной бомбы.
— Напрасно вы так думаете, Вячеслав Семенович.
— Да я ведь не о вас. Хотя глаза у вас были, м-да… круглые. Понимаете, Николай Степанович, страх, который испытывают перед этим мусором некоторые ответственные товарищи, оскорбляет советских моряков. Это мое убеждение. Чего бояться? Что эти листки поколеблют наши убеждения? Наших моряков, большинство из которых прошло войну, фронтовые лишения, голод, пролило свою кровь или лишилось отцов в войну? Ну, может быть, на десять тысяч человек найдется одна сволочь. Ну что ж, это почти неизбежно, естественный отход. Нельзя же оскорблять подозрением остальных девять тысяч девятьсот девяносто девять.
— Да нет, — хотел возразить Николай Степанович.
— Ну как же нет, — перебил Шубин. — Как же, если вы только что сами вслух опасались, как бы кто из команды не прочел. А потом, вы посмотрите внимательно, какая там наворочена пошлость. Нас принимают или за врожденных предателей, или за диких дикарей. То обещают вернуть царя-батюшку, то бога. Убожеством попахивает от этой галиматьи. Посулите царя кочегару Федотову, который отца в войну потерял. Он такое ответит — в ушах зазвенит. И будет прав. Или нашей Оле, посулите ей бога. Она в детдоме выросла, девчонкой на войну насмотрелась, на чужие слезы — до того, что своих слез не стало. Только бога ей и не хватает.
Шубин замолчал. Впереди, по курсу «Оки», встречных судов не было.
— Да и недостатки свои и промахи мы знаем лучше этих господ. Словом, делайте с ними что хотите, а когда они вам больше не понадобятся — соорудите из них аккуратный пакет, и пусть хранятся у меня.
— А потом?
— Потом, на обратном пути, мы вернем их владельцу, через его разносчиков.
— А как?
— Увидите. Это нетрудно.
«Ока» следовала Английским каналом. Вообще, во всяком морском рассказе, письменном или устном, есть неизбежное: «Мы шли», или «Когда мы ходили в Сингапур», или «В Лондон».
Можно, как пишут, бесцельно слоняться по улицам, но бесцельно слоняться по морям — нельзя в наше время. Итак, «Мы шли». В школьных задачниках все еще пишут про поезд, который вышел из точки А в точку Б со скоростью… километров в час.
