Пароход может годами ходить из точки А в точку Б и обратно. Может ходить из точки В в точку Д. И может каждый рейс ходить в новую точку. Сюжетные линии всякого, морского рассказа и сюжетные линии всякой морской биографии — это, прежде всего, карандашные линии на штурманской карте — от точки А к точке Б, кратчайшим и наиболее безопасным путем…
Итак, Английским каналом следовала «Ока».
Где-то рядом, всего в тридцати милях справа, в мареве тихого дня прятались романтические острова Северной Франции, вокруг которых Гюго свил изящный сюжет «Тружеников моря».
А на самой границе Атлантического океана, над бледно-голубоватой водой, холодной и тяжелой словно жидкий хрусталь, висела призрачная дымка тумана, в которую старая добрая Англия прячется от остального мира и тщательно пеленает свои традиционные традиции…
Справа, слева и впереди «Оки» влажный затуманенный воздух в клочья разрывали тифоны, паровые гудки, сирены береговых маяков — многообразное рычание, от которого у новичков кровь стынет в жилах, а фантазия вызывает из воды трехголовых драконов… В английских газетах случается прочесть самые достоверные показания солидных свидетелей, снова видевших в пятидесяти ярдах над палубой своего корабля гигантскую голову морского змея. Причем интересно — единственной защитой от змея оказался запах имбирного семени… Разумеется, дня через два эта же газета на видном месте помещает красочные объявления об открытии в Ливерпуле, Лондоне, Мидлсбро магазинов, где можно в любом количестве приобрести имбирное семя высокого качества. Словом, если у людей голова на плечах, а не кочан подмороженной капусты, они не будут напрасно рисковать при очередной встрече со Змеем-Горынычем.
Английская земля, показавшаяся через толстую марлю дымки, открылась только у мыса Данджнесс, к западу от Дувра. Обычно здесь судно, следующее в Лондон, подбирает с катера морского лоцмана, и на мостике начинается привычное «Уес, сэр! Ноу, сэр!» и то опасное балансирование на самом острие незнания английского языка, которое, к сожалению, так хорошо знакомо многим нашим штурманам и капитанам.
И до чего повезло этим англичанам!.. Они избавили себя от неприятной необходимости знать иностранный язык, ибо моряки всего мира обязаны почему-то разговаривать по-английски. Это вам не десять процентов к зарплате, которые выплачиваются нашим морякам как поощрение за знание английского. Впрочем, наши моряки народ не жадный, не многие из них получают эти проценты…
Ну вот, наконец, и Гревезенд. Из прокопченной сырости к берегам Темзы со всех сторон сбежались заводские предместья Лондона. А вот на мостик поднялся и мистер Воткинс. Вы не знаете Воткинса? Ну как же, это потомственный доковый лоцман! Раньше, много лет назад, он поднимался на борт всегда вместе с отцом. Старик был тогда доковым лоцманом, а сынишка становился на руль и выполнял быстрые, сердитые команды отца. Теперь отец — глубокий старец. Он еле шлепает по комнатам, а чаще, погрузившись в мягкое кресло, читает газету, ищет истину на шестнадцати листах.
Теперь младший Воткинс демонстрирует пришлым капитанам виртуозность точного расчета, расталкивая носом судна скопления пустых барж. Он непрерывно носится по всему мостику, небрежно перебрасывает ручку машинного телеграфа и постоянно останавливает судно в полуметре от верной аварии.
Одним словом, раз на мостике мистер Воткинс, считайте, что судно уже ошвартовано где-нибудь в Соррей-доке.
В Лондоне произошли два примечательных события, оба они были окрашены в юмористический оттенок. Но в первом юмора поначалу было немного — капитану предложили проследовать в таможенную тюрьму для выполнения кое-каких формальностей… Ему разрешалось взять с собой зубную щетку и чистую сорочку…
…Едва мистер Воткинс хлопнул прощальную рюмочку «Столичной», на борт прибыли два таможенных офицера. Старший, с торжественными седоватыми усами, смотрел на мир добродушно.
Он сел в кресло у капитана и принялся все за ту же «Столичную».
Ох, тяжко смотреть русскому человеку, как обращается с водкой иностранец. Выразив готовность «трахнуть» пару рюмок, он, прежде всего, хватает вас за руку, когда вы рядом с бутылкой пытаетесь поставить закуску.
— О-о, ноу, ноу, ноу! — категорически восклицает он и обеими ладонями защищается от тарелки с закуской. — Я уже обедал!
Или:
— Простите, я обедаю в семь вечера и никогда ничего не ем между вторым завтраком и обедом…
«Ну и тип», — невольно думаете вы, вспоминая, как жена всегда ругается, когда вы чувствуете в гостях (или дома), что для закуски места не осталось, а две последние рюмашечки вполне уместятся… «Сразу видно, пьянчуга», — решаете вы, глядя на гостя глазами своей жены.
А «пьянчуга» между тем берет рюмку объемом в пятьдесят два кубика, подносит ее к губам и ставит обратно почти такой же полной.
— О-о, верри гуд, гу-уд! — тянет он и наклоняет голову набок.
