— Где вы купили этот макинтош? У Грина? — в ужасе спрашивает Коган. — Боже ж ты мой… Ведь это же халат для похорон покойника из ночлежки… И он содрал, наверное, с вас восемьдесят шиллингов? Что? Девяносто?! Боже мой! — Коган обеими руками сжимает себе голову и, пошатываясь, бросается к двери. Высунувшись наполовину, он орет на всю улицу: «Грин, вы бандит! Грин, вы отчаянный прохвост!..»
Потом Коган возвращается к прилавку, и он уже лучший ваш друг. Он готов даже взять у вас этот макинтошехалат за 90 шиллингов, если вы согласитесь купить у него товара на эту же сумму… И попробуйте не согласитесь — он заговорит вас намертво и заодно не оставит от Грина камня на камне…
А стоят магазинчики Грина и Когана рядышком, на одной из улиц Лондона, оба хозяина их вот уже лет двадцать льют друг на друга ужасную грязь, а между тем ходит слушок, что они закадычные друзья и каждый вечер играют в покер…
Совсем уже вечером Шубин и Знаменский попали на одну из улиц недалеко от Пиккадилли. Здесь Николай Степанович вдруг уперся и задал капитану, не сходя с места, множество вопросов.
— Смотрите, как здорово… Целая картинная галерея, — восхитился он, останавливаясь над художником, который разноцветными мелками заканчивал какой-то этюд на гладкой плите панели.
Рядом с этим этюдом, слева и справа, выше и ниже, стояло несколько тяжелых рам с картинами, тоже рисованными мелом.
— Такого бы вам в редколлегию…
— Да… А ему, кажется, не до шуток… выставка на панели — это, наверное, не слишком весело…
— А что поделать, — Шубин объяснял, как лондонец, — товарищ любит куриный бульон и салат из омаров…
— Вы хотите сказать, он нищий?
— Ну, не нищий, просто безработный художник, может быть, неудачник. Видите, он рисует, и все понятно без пояснений: старая школа.
— Я все-таки не верю, что он только этим зарабатывает хлеб, — задумался Николай Степанович, — смотрите, он одет лучше нас с вами.
— Он же художник. Костюм — это все, что у него есть.
— Да, я вспоминаю теперь, я где-то читал об этом, но представлял совсем не так…
— Скрюченная босая нога? Грязное лицо в пламени вдохновения? — спросил Шубин.
Николай Степанович кивнул: «Приблизительно».
— Такая страхолюдина сразу же загремела бы участок… Здесь нельзя портить вид главных улиц…
— А что у него в шляпе?
— Гонорар, монетки, которые ему подают.
Николай Степанович вытянул шею и внимательно заглянул в шляпу.
— Да, верно… Две. Всего две! И смотрите, сколько мы здесь стоим, никто из прохожих не бросил ему в шляпу ни пенса…
— Что ж делать, проклятый капитализм… Пойдем?
— Нет, подождите, пока кто-нибудь бросит ему монету. Я хочу посмотреть, как будет выглядеть этот человек. Будет это мужчина или женщина? Одежда? Мне интересно. Давайте подождем.
— Ну хорошо, стойте тут. Я за вами вернусь, — сказал Шубин и пошел к витрине спортивного магазина. Вернулся он минут через десять.
— Прошло сорок человек, — доложил помполит, — и никто ему ничего не подал. Бедный малый…
— Ничего не поделаешь. Англичане не любят расставаться с деньгами. Пошли, — предложил Шубин.
Но Николай Степанович поупирался по крайней мере еще несколько минут, высказываясь на тему, какие, в сущности, англичане холодные, бездушные люди… Действительно: в шляпе всего две монетки. Две монетки… Сел бы с таким талантом где-нибудь у нас, на Невском… Ему бы — во! — накидали…
— Знаете, я прохожу мимо этого парня много раз. Он все-таки как-то влачит свое существование, — сказал Шубин, когда они отошли от художника метров на сто. — Но вот что интересно: вы четвертый помполит, философствующий над этим Гогеном…
— В самом деле? Что же говорили мои предшественники?
— То же самое… Главное, все они выражали громкое сочувствие бедняге, но ни один из них — слышите? ни один — не положил ему в шляпу ни полпенса… Вот я и думаю: вчера я узнал, что вы способны броситься и вытащить из воды неизвестного, рискуя сам утонуть, а сегодня я не вижу в вас щедрости, хотя бы на пенс… Вот я и думаю: чему же практически равно сочувствие помполита? Вы не подскажете?
Николай Степанович остановился, посмотрел на капитана и быстро зашагал обратно к панельной галерее.
Шубин видел, как он наклонился над шляпой, как, художник бросил работу и замер в неподвижной позе…
— Ну, и чему же оказалось равно наше сочувствие в английской валюте? — спросил капитан, когда Знаменский вернулся.
— Фунт стерлингов. Это много?
Шубин покопался у себя в кармане, протянул Николаю Степановичу полуфунтовую бумажку:
— Вхожу в пай. Пусть парень сегодня хорошо пообедает. Четвертого помполита толкаю на доброе дело…
Николай Степанович взял Шубина под руку.
— Знаете, дорогой капитан, я очень доволен, что помешал англичанам посадить вас в тюрьму.
В день отхода «Оки» из Лондона к капитану явился посыльный в форме английской таможни. Он вручил капитану небольшой пакет и письмо.
— Нужен ответ? — спросил Шубин.
— Нет, я не получал такого указания, — ответил посыльный и, пожелав капитану счастливого плавания, с достоинством лорда удалился.
Шубин собирался уже вскрыть конверт, но вовремя обратил внимание: письмо было адресовано Знаменскому.
