И так — двенадцать часов подряд… Потом все падают в сон, на целых четыре часа! Морская бригада отплывает на судно, а береговая растягивает на песке два брезента, влезает между ними с головой и устраивает мощный коллективный храп.
Но проснуться приходится гораздо раньше… Бешеный шквал срывает верхний брезент и бросает в глаза горсти снежной крупы, тяжелой как дробь.
Матросы ничего не видят в перемешанном с туманом и снегом воздухе, но их чуткое ухо улавливает далекий-гудок своего парохода, который уходит штормовать в открытое море, подальше от опасного соседства скал…
Три-четыре дня, пока гуляет полярный шторм, корабль бродит где-то южнее черты горизонта, видимой с острова. Впрочем, в летнем полярном шторме видимость — от кончика человеческого носа — не более пяти метров…
Один жилой и один служебный домики зимовщиков вмещают десять человек. Разместить в этих будках еще четырнадцать полногабаритных персон — ой какая задачка… Шестерым, в порядке живой очереди, приходится спать в холодном складе, в ворохе брезентов и теплой одежды. Зимовщики по-братски входят в это чередование. Впрочем, никто не хнычет, и даже в складе идет морская «травля», неизбежная в обществе моряков, как процесс выпадения молочных зубов у ребенка. Кстати, с лучшими «травилами» вряд ли сравнится наша прославленная эстрада…
И все-таки от вынужденного безделья в тесноте люди устают больше, чем от работы. Но что поделать? Остров в шестистах милях от полюса, и здесь еще нет ни гостиницы, ни дома отдыха.
Дня через три шторм переносится в другую часть Ледовитого океана, светлеет небо, проясняется воздух. На юге, над горизонтом, появляется сначала робкий дымок, потом черная точка, потом бесформенное пятно… Часа через три родной красавец-пароход, живой и здоровый, бухает в воду свой четырехтонный якорь в то же место, из которого вытащил его трое суток назад. Ветер стихает, но море продолжает еще лохматиться на рифах и непримиримо гудит… Немного стихает только через сутки.
И снова начинается разгрузка, и люди спят урывками, пока к берегу шлепает новый катер с грузом…
Четыре месяца ползает судно по самым дальним уголкам Арктики, где беспокойные ученые мужи обуздывают высокие широты и отчаянные синоптики кашеварят погоду, иногда совпадающую с прогнозами. И на каждой полярной станции ожидает моряков примерно одно и то же…
Глубокой осенью судно убегает из Арктики, и следом идет полярная ночь, а по молодому осеннему льду за кормой обалдело гонятся белые медведи.
Конечно, вы понимаете, дорогой читатель, что ни один моряк за четыре месяца Арктики не имел ничего похожего на береговое человеческое воскресенье. Вся Арктика для моряков сплошь забита льдом, волной, мешками-ящиками и прочей бочкотарой. Работой забита Арктика, до краев…
— Вы пейте кофе, — улыбается Шубин. — Пейте, оно стимулирует… Так вот, в самом конце октября мы пришли в Архангельск и с ходу ошвартовались к одному из лесопильных заводов. По-моему, в Архангельске их тысяч сто…
В те осенние дни в пароходстве была тихая паника: Шубина забрасывали радиограммами — «примите меры», «обеспечьте» и даже — «рассчитываем ваш опыт», с неизбежным припевом в конце — «нужно выйти в море октябрем…».
Конечно, пароходство прекрасно знало, что такое Арктика. Но всякие нежные чувства к измотанным морякам отступали перед планом октября.
— Как только я не подступал к директору завода… Я к нему и со своим опытом, со своим дипломатическим стажем, с голландским джином, с американскими сигаретами — не курит дьявол… Отучился, говорит, рядом с пиломатериалами… А тут еще два одессита грузятся — со своими дерибасовскими анекдотами, с французским коньяком, с одесским колоритом. Лучшие бригады — одесситам, груз — одесситам, все — одесситам. Одесситам грозила премия, а мне улыбался фитиль…
Ко всему прочему оказалось, что тридцать первое октября приходится на воскресенье, завод свой план уже выполнил и директор не собирается грузить нас в выходной. И ему наплевать, что этим он бесповоротно подрывает шубинскую репутацию пробивного, гибкого капитана. И все же Шубин сообщил пароходству о своих сомнениях: мол, вряд ли удастся присоединить к плану два и шесть десятых процента…
— Точно через час в мой адрес прилетела пара ответных ругательных телеграмм. Разумеется, следом вылетели и два толкача из пароходства, как два подзатыльника. Один подзатыльник административный, другой — от общественности… Они появились на судне тридцатого октября утром. Измерили меня презрительным взглядом, и все такое. «А еще капитан… не может справиться с каким-то жалким береговым директором… одевайтесь, идемте, поучитесь, как говорить с людьми». Пошли… взял я с собой помполита и пару ударников комтруда поздоровей, для гула в задних рядах…
В полутемном директорском кабинете они выстроились полукругом, словно собирались петь частушки. В кабинете было всего два стула, и на них нахально восседали два одесских капитана. У них были ехидные лица приближенных. Сам директор нисколько не испугался.
— Пришли уговаривать?
— Настаивать, — пояснил общественный капельмейстер.
— Напрасно.
