— Это почему же?
— Я уже объяснял.
— А вы объясните еще раз, не мне, не капитану, а представителям общественности судна, которые кровно заинтересованы в том, чтобы выйти в море октябрем.
— Хорошо, пожалуйста. Товарищи, я уже говорил, что грузить ваш пароход завтра мы не будем, понимаете — не будем. Наши рабочие уже отработали шесть дней, а завтра у них выходной, конституционный отдых. Вам ясно?
Нам было ясно. Нам четыре месяца подряд был положен отдых, но Арктика знает только один основной закон — закон природы…
— Прикажете идти в обком? — бросил бомбу наш толкач.
— Хоть в Цека, — скучно отрезал директор. В него такими бомбами через день бросают…
Тут, естественно, толкач-представитель начал уничтожать директора взглядом. Тот — тоже не слепой, тоже уставился. Кажется, вот-вот между переносицами вспыхнет вольтова дуга. Однако не вспыхнула, у представителя оказался недостаточно сильный потенциал.
— Товарищ директор, что же вы с нами делаете!.. — не бомбой, так слезой. — Поймите, судно должно уйти утром тридцать первого… Хоть посоветуйте…
Директор моментально сочувствует.
— Давно бы так…
И улыбается, хороший такой, доброжелательный архангельский директор лесозавода, один из ста тысяч. У нас, говорит, весь груз к отправке готов, мы еще сегодня вывезем его на площадку против судна. Пару машин-лесопогрузчиков, так и быть, организуем. А что касается рабочих для погрузки — извините, организуйте сами…
Я чувствую, куда он клонит, и все же спрашиваю:
— Где ж их взять, дорогой мой?
— О боже, — удивляется, — да у вас сорок восемь человек, не знающих куда деваться от безделья!
— Честное слово, — говорит Шубин, — меня почти тронула эта директорская глупость, которую он спорол. Но ему-то простительно, директор в Арктике не бывал, мешки на себе все лето не таскал… Я взбесился от того только, что наш представитель озарился радостью и чуть не лез к директору целоваться.
— Ну вот, товарищ капитан, можно же было договориться? — сказал Шубину представитель. — Идите готовьте команду к погрузке…
— Я успел только крикнуть: да ведь мои люди уже сто двадцать дней отработали! Без выходных! По двенадцать часов в сутки! Помню еще, как представитель поворачивается ко мне и тихо так говорит: «Капитан, ну как вам не стыдно… Ведь директор объяснил вам…» Помню, мне хотелось сразу схватить его за горло. Он взглянул на меня — и бежать. Я поддел ногой сразу оба стула с одесситами и потерял память. Очнулся, веко подмигивает, губы дергаются, слова из меня не идут… К вечеру уже нормально заикался. Вот такая история…
Шубин встал. Николай Степанович почувствовал, что капитану уже было не до юмора — слишком отчетливо все вспомнилось.
Шубин прошел в спальню, там булькнула в графине вода, а когда он вернулся, слегка запахло валерьянкой.
— Простите, Вячеслав Семенович, я понимаю, невесело вспоминать такое, но чем же кончилось? — спросил Знаменский и по-дружески тронул за локоть Шубина.
— Дальше? Ну, этот сукин сын вылетел из пароходства. Это ему устроили предсудком и те два матроса, которые были вместе со мной у директора. Не знаю, я не читал их письма, а потом сам удивился, как это им удалась. Представляю, что там были за выражения… Вечером ко мне приезжали, насколько я помню, психиатр и невропатолог. Я уже мог высказать несложную мысль. Выписали мне стопу рецептов и запретили быстро говорить, пока не перестану заикаться. Советовали не говорить, а петь, как в опере. Представляете — спеть ариозо такому директору… Потом ко мне явилась целая комиссия и потребовала, чтобы я взял три выходных дня. Я мотнул головой — пропади все…
— Но судно не вышло в море в октябре? — осторожно спросил Игорь Петрович.
— Как не вышло? — удивился Шубин. — Вышло! Ведь грузили его наши ребята. А после арктического рейса такая — сухая — погрузка им раз плюнуть…
Знаменский вздохнул.
— Вячеслав Семенович, вы рассказали нам эту историю, чтобы наше письмо в пароходство было написано особенно остро, не так ли?
— Так, дорогой мой комиссар, так. Но почему вы хотите писать такое письмо в пароходство? Пишите выше… Может быть, еще кофе?
После выхода «Оки» в море Шубин поручил старпому обратиться к экипажу через судовой радиоузел.
Дело в том, что погрузка в Лондоне несколько затянулась и выбила «Оку» из графика на четыре часа. Нужно было повысить скорость почти на три десятых мили в час, чтобы к Калининграду войти в график. «Кочегары, держите пар на марке! Матросы, не забывайте, что постоянное виляние судна на один градус от курса за сутки приводит к потере целого часа…»
— Вот так, кочегары, — сказал за обедом боцман. — Расстарайтесь на три десятых.
— Сделаем, — вполне серьезно ответил предсудком Волков. — Но матросам тоже пора кончать ловить на руле бабочек…
Перед ужином Шубин попросил помполита подняться на мостик.
— Николай Степанович, пришла радиограмма из отдела кадров. «Онежец» возвращается с Дальнего Востока, и кочегары Васильев, Гусев, Фомин могут перейти обратно на «Онежец». Кадры просят срочно сообщить, высылать ли замену.
— Да, я помню, в свое время они собирались вернуться на «Онежец»…
