Шубин ничего не ответил, только рывком расстегнул ворот, пуговица оторвалась и покатилась по палубе, Шубин не заметил. Он смотрел в сторону берега. Лицо его вытянулось в недоумении. Не веря себе, он привычно нащупал бинокль и долго смотрел, как по каналу в направлении «Оки» шли два миниатюрных кораблика, два сторожевичка, каждый немногим больше спасательных шлюпок «Оки»… Когда последний из них поравнялся с судном, сигнал, запрещавший вход в порт, слетел с сигнальной мачты вниз.
— Что ж, капитан, пойдем? — спросил лоцман.
— П-постойте… Значит, проход был закрыт только из-за этих катерков? Это и х тут называли к о р а б л я м и?..
— Их, конечно.
— И я из-за этого рисковал судном?.. Да ведь для этих козявок места было сколько угодно. И они сорок минут ждали, пока мы выйдем на рейд, а нам нужно было от силы пятнадцать, чтобы пройти военную гавань…
— Бросьте, капитан! Такие вещи здесь обычны.
— Кому это нужно? дикость…
— Так разрешите вести судно в порт?
— Ведите, — Шубин почувствовал, как снова задергались губы, и закрыл их рукой. Шубин терпеть не мог своей нервности.
На следующий вечер после прихода в порт в каюту помполита неожиданно вошел старший механик.
— Пришел посоветоваться, прежде чем идти к капитану, — сказал Жабрев, присаживаясь на край стула. В глазах стармеха отражалась какая-то неловкая напряженность.
— Слушаю, Георгий Александрович. — Николай Степанович тоже почувствовал неловкость. Может, потому, что это «посоветоваться» у «деда» прозвучало неискренне, почти фальшиво.
— Я собираюсь подать капитану этот рапорт, — неестественно громко сказал стармех, словно высыпал камни на лист железа. Он протянул помполиту рапорт.
Жабрев докладывал капитану, что вчера, 23 апреля, в ноль часов он, старший механик, снял с вахты кочегара первого класса Федотова, который был в нетрезвом состоянии. Старший механик считал необходимым наложить на виновного строгое взыскание, вплоть до списания с судна.
Знаменский задумался, вспоминая.
— Простите, Георгий Александрович, в котором часу вы сняли с вахты Федотова?
— Я неточно выразился в рапорте, — сказал Жабрев, забирая листок. — Я не снял, а не допустил его к несению вахты.
— Так, а во сколько?
— В двадцать три пятьдесят пять.
— Странно, — пробормотал Знаменский.
— Что, собственно, странно? — нахмурился Жабрев.
— Видите ли… вчера часов в одиннадцать вечера я сошел на причал прогуляться. Это я хорошо помню. Примерно через полчаса я встретил Федотова, он шел из города, пожаловался еще в шутку, что не выпил ни грамма… Я посочувствовал. Оказывается, он получил письмо — мать у него где-то на Валдае, у нее беда, сгорела изба. Живет теперь в бане… Федотов ей всю получку сразу отослал, себе ничего не оставил. На судно мы пришли вместе. Ей-богу… он был трезвый как стеклышко. Странно… Я бы охотно поверил, но ведь я сам его видел. Не мог же он за пять минут добежать до каюты, переодеться в робу, напиться, спуститься в кочегарку и доставить вам удовольствие снять его с вахты.
— Выходит, вы мне не верите? — почти растерянно сказал Жабрев и как-то криво улыбнулся.
— Слушайте, Георгий Александрович, может, вы что-нибудь напутали? Может, это все было… позавчера?
Позавчера «Оку» еще трясло на балтийских ухабах…
Жабрев молча скомкал рапорт и, медленно поднявшись, вышел.
Немного погодя Знаменский тоже вышел. Он осторожно поговорил с людьми и довольно точно воспроизвел причины ночного конфликта стармеха и кочегара. Собственно, ночью совершился акт мелкой мести, а сам конфликт произошел вечером после работы, когда кочегар Федотов попросил разрешения у стармеха сходить в город.
— Хорошо, иди. Только сначала сбегаешь мне за пивом, — сказал Жабрев. Он и раньше просил то одного, то другого.
— Георгий Александрович, я на почту боюсь опоздать, — возразил Федотов с несвойственной ему вежливостью. — Попросите кого-нибудь другого…
— Ладно, обойдусь, — Жабрев круто развернулся и ушел.
Федотов отправился в город по своим делам, а ночью, перед самой вахтой, Жабрев встретил Федотова у двери в машинное отделение.
— Приперся? Сколько выдул?
— Совсем ни грамма.
— Кому бы другому врал, мать твою…
И тут Федотов… замахнулся на стармеха. Он и сам бы не объяснил, почему. Он не был сентиментален, этот кочегар Федотов. И сам, бывало, крыл, когда надо и не надо, не разбираясь в чужих настроениях. Но тут, после отчаянного письма из дому… К счастью, Федотов оказался слишком высок для коридора и вскинутой рукой больно ударился о низкий потолок. Это привело его в чувство. Жабрев успел отскочить и крикнул издалека, что не допускает Федотова к вахте. И захлопнулся в своей каюте. На следующий день он написал рапорт и был абсолютно уверен, что Федотов, чувствуя себя виноватым, ни слова не скажет в свое оправдание. Откуда ему, Жабреву, было знать, что за пять минут до скандала Знаменский разговаривал с кочегаром.
Николай Степанович не знал, что произошло между стармехом и Федотовым в коридоре. Но в том, что Федотов был трезв на этот раз, он был абсолютно уверен.
— Вы еще не спите? — спросил помполит, входя к Жабреву.
— Как видите.
